Monthly Archives: July 2021

Александръ Салтыковъ. Каждый День. 3 января 1931. Танцы

Въ «Возрожденіи» недавно была разсказана исторія нѣкоей дѣвицы, служившей въ должности «манекена» въ траурномъ отдѣленіи одного изъ берлинскихъ конфекціонныхъ магазиновъ. Для этой должности требуется и «траурная» скучно-грустная мина, блѣдно-унылое, «безсонное», лицо. Съ цѣлью полученія такового, — шефъ и посовѣтовалъ дѣвицѣ проводить ночи — въ дансингахъ.

***

Онъ имѣлъ при этомъ, вѣроятно, въ виду затрату мускульной энергіи, вызываемую танцами и приводящую, подъ утро, къ реакціи, какъ разъ и нужной для исполненія амплуа траурнаго манекена. Но допускаю, что траурная мина дѣвицы явилась результатомъ не только ея мускульнаго напряженія, но и всего комплекса звуковыхъ, зрительныхъ, температурныхъ и гимнастическихъ ощущеній и впечатлѣній дансинга. Я даже предполагаю, что нужное въ коммерческихъ интересахъ магазина дѣйствіе всѣхъ этихъ ощущеній и впечатлѣній дѣвицы вызвалось не столько самимъ по себѣ фактомъ, что она проводила ночи за танцами, сколько тѣмъ, что она проводила ихъ за танцами современными.

***

Ничего, по правдѣ сказать, болѣе скучнаго, болѣе унылаго, чѣмъ эти танцы, — я не могу себѣ и представить. Хотя и я въ свое время легко мазурку танцовалъ, не могу, не будучи спеціалистомъ, судить о новыхъ танцахъ съ точки зрѣнія хореграфической. Но скажу съ точки зрѣнія психологической, что танцы эти прежде всего не удовлетворяютъ — самого танцующаго. Чтобы убѣдиться въ этомъ, — достаточно взглянуть на выраженія лицъ. Новые танцы и отдаленно нельзя сравнивать въ этомъ отношеніи съ прежними. Въ современныхъ танцулькахъ именно и нѣтъ того entrain, [1] которымъ жили и сверкали прежніе балы. И эта ужасная музыка! Музыка раздражающей неудовлетворенности…

***

И тѣмъ не менѣе всѣ въ наши дни танцуютъ. Танцуютъ больше, чѣмъ когда-либо раньше… Тэнъ отмѣчаетъ, что никогда столько не танцовали въ Парижѣ, какъ во время революціи. Да и въ Россіи, напр., танцульки появились лишь во время революціи 1905 — 1906 года. Эти хореграфическія выявленія революціонныхъ электрическихъ напряженій любопытны… Нынѣшніе танцы чрезвычайно характерно выявляютъ современную революціонную душу. Что въ современной Европѣ имѣется — и даже очень имѣется — «революціонная душа» — въ этомъ едва ли можно сомнѣваться. Но эта душа знаетъ, что Sturm und Drang Periode [2] революціи миновала. Поэтому-то ни «вихрь» вальса, ни «грохотъ» мазурки ничего и не говорятъ этой душѣ. Она не знаетъ опьяненія и не любитъ порыва. Она не «рѣетъ», но «тянется». Она не вычерчиваетъ, но лишь «пунктируетъ», лишь инсинуируетъ, — свои линіи… «Салонный большевизмъ» — это для современной революціонной души одна изъ наиболѣе «естественныхъ», наиболѣе удобныхъ, формъ выраженія…

***

И какъ разъ всѣ эти черты и находимъ мы въ современныхъ танцахъ… Во всеобщемъ къ нимъ стремленіи выражается неудовлотвереніе современнымъ жизненнымъ обиходомъ, неудовлетвореніе, въ которомъ таятся, надо полагать, какія-то скрытыя революціонныя энергіи. Но современная душа, создавъ новые танцы и стремясь къ нимъ, и въ нихъ не находитъ удовлетворенія. Въ этихъ танцахъ осуществляется не удовлетвореніе ищущей хореграфическаго выраженія души, но лишь дозированное потребленіе кѣмъ-то, какой-то электрической станціей, добываемой и распредѣляемой хореграфической энергіи. Но такое потребленіе не удовлетворяетъ. Оно лишь утомляетъ. Прежніе же танцы не утомляли. Они, наоборотъ, освѣжали…

Поэтому-то я и полагаю, что шефъ берлинскаго магазина не послалъ-бы, въ прежнія времена, свою траурную дѣвицу — танцевать…

[1] Увлеченія (фр.).

[2] Пора бури и натиска (нѣм.).

Александръ Салтыковъ.
Возрожденіе, № 2041, 3 января 1931.

Visits: 26

Иван Белоусов. Ушедшая Москва (2)

Недогадливый соглашался. Били друг друга по рукам, третий разнимал, т.-е. был свидетелем. Посылали в лавку купить булку и на 1/2 копейки соли, а ее на 1/2 копейки давали чуть не фунт.

Эта забава была не из приятных: воды во время еды не полагалось, и вот спорщик с трудом ел небольшую булку с большим количеством соли, а соль в то время была неочищенная, крупная. Из десен показывалась кровь, и спорщик просил воды и проигрывал пари.

Еще был забавный спор — с’есть булку, подвешенную к потолку на тонкой веревочке, но не дотрагиваться до нее руками, и чтобы ни один кусочек из нее не выпал. Особенно трудно было кусать булку в том месте, где она была перевязана веревочкой, тут была нужна особая сноровка и осторожность, чтобы остаток булки не выпал из завязки.

***

Работа в мастерских после пасхи шла усиленным темпом только до троицына дня — это был летний сезон.

К Петрову дню — 29 июня — большинство мастеровых уезжало в деревню на полевые работы, да и Москва заметно пустела и затихала, особенно, когда большинство московского купечества и торгового люда уезжало на Нижегородскую ярмарку — «к Макарью».

Интересную картину представлял «город», т. е. все торговые пункты центра Москвы, включая «Старую» и «Новую» площади, в конце августа и вначале сентября, когда купечество, закончив свои торговые lела на «Всероссийском торжище» — Нижегородской Ярмарке, возвращалось в Москву, — тогда во всех торговых пунктах служились торжественные благодарственные молебны с водосвятием перед иконами, которые висели в каждом торговом пункте, в каждом ряду. На эти молебны привозились московские святыни: огромная икона Иверской б. м. из часовни у Иверских ворот, такая же большого размера икона Спасителя из часовни у Москворецкого моста, мощи Пантелеймона из часовни на Никольской улице; из Успенского собора — икона Владимирской б. м. и «Гвоздь Господень»; из местных храмов приносились хоругви и чтимые иконы. Специально для установки этих святынь устраивались из белого полотна палатки украшенные цветами и зеленью, приглашались соборные протодьяконы и лучшие хоры певчих — Чудовской и Синодальный.

***

Я упомянул о «Старой» и «Новой» площадях, собственно говоря, никаких площадей не было, — эти названия носили проезды по внутренней стороне Китай-городской стены между Варварскими и Ильинскими воротами и между Ильинскими и Владимирскими воротами; первый проезд назывался «Новой» площадью, а второй — «Старой» площадью. На «Старой» площади был развал-толкучка; сюда каждый день с раннего утра сходились скупщики старого-старья и разных домашних вещей; — старьевщики, которые ходили по дворам, выкрикивая «старого-старья продавать». Этим делом занимались, — да и до сих пор занимаются, — татары; — скупленные вещи они выносили на толкучку, продавали их с рук, или в старьевые лавочки, приютившиеся в нишах Китай-городской стены. У татар-старьевщиков можно было встретить самые разнообразные вещи: — старомодный пуховый цилиндр, фрак или виц-мундир, вышедшую из моды дамскую шляпу с перьями и цветами, из’еденное молью меховое пальто, распаявшийся самовар и другие самые разнообразные вещи.

Тут же на площади находилась «обжорка» — с’естные лавочки, кормившие ломовых извозчиков и весь толкучий люд по очень дешевой цене: миска щей с хлебом стоила 3 копейки, а миска каши — 2 копейки; бабы-торговки сидели на крышках больших глиняных горшков—«корчаг», закутанных тряпками и продавали из них горячие рубцы.

У стены приютились — «холодные» сапожники, подкидывающие подметки и набивающие каблуки большими гвоздями, которые назывались «генералами», прохожим заказчикам; заказчики стояли босые тут же около сапожника, дожидаясь исполнения заказа.

Сновали блинщики, пирожники, предлагая свой товар «с пылу – с жару»… Торговцы старыми ломанными медными и железными вещами, раскладывали свой товар прямо на мостовой. И вся площадь кишела, как муравейник.

На противоположной стороне от старьевых лавочек, прилепленных к стене, находились довольно обширные торговли готовым платьем и обувным товаром. У дверей этих торговлей стояли молодцы-приказчики, которые назывались — «зазывалами»; они не только зазывали в свои лавки покупателей, но насильно затаскивали их туда.

Когда на площадь попадал какой-нибудь покупатель-провинциал, приказчики—зазывалы подхватывали его и начинали таскать из одной лавки в другую, так что он не знал, как вырваться от них.

Если покупатель, не сторговавшись в покупке какой-нибудь вещи, уходил из лавки, приказчики незаметно для него ставили ему на спине крест; приказчики других лавок, куда его затаскивали, уже знали, с кем имеют дело, и как с ним обращаться.

На Никольской улице, ближе к Владимировским воротам находились книжные лавки букинистов и издателей-лубочников.

Много было букинистов, торговавших в проходе между Никольской и Театральным проездом, около Троицы—полей; там многие годы сидел в своей крохотной лавочке старый букинист Афанасий Афанасьевич Астапов, — низенькая горбатая фигура его была знакома многим москвичам из ученого и литературного мира.

На месте теперешнего Лубянского пассажа находился трактир Колгушкина, где издатели-лубочники за парой чая или за графинчиком совершали сделки по продаже книг с офенями и провинциальными книжниками. Туда же приходили писатели—поставщики литературного товара на рынок.

В довоенное еще время «толкучка» со «Старой» площади была переведена за Устинский мост, около Комиссариата.

На «Новой площади» — толкучки не было, — там торговали большей частью меховыми товарами, остатками ситца, браком суконных товаров в так же лавочках, прижатых к Китай-городской стене, вплоть до самых Варварских ворот, около которых на башне висела чтимая москвичами икона Боголюбской б. м.

Интересное зрелище представляла Варварская площадь 17 июля (ст. ст.) в день празднования этой иконы, которая один раз в году, — именно 17 июля, спускалась со стены, и устанавливалась на особом помосте под балдахином, украшенном цветами. — И целых три дня и три ночи перед иконой служили молебны, для служения которых приезжали архиереи, настоятели монастырей и духовенство из соборов.

Большинство москвичей считало своим долгом приложиться к иконе в эти дни, — потому что в другое время приложиться к иконе было невозможно,— она висела высоко на башне.

Так как мы жили недалеко от Варварской площади, я — мальчиком, каждый день ходил и толкался на этой площади. И хотя я не имел никакого желания стоять в огромной очереди и дожидаться, пока дойдешь до иконы, но у меня являлась мысль, отчего бы в другое время, когда здесь не будет такой толпы не взобраться по стене к иконе и не приложиться к ней?..

В эти три дня и три ночи стечение народа на площади было так велико, что к месту где стояла икона, были устроены особые проходы, обтянутые канатами. Проходов было три: один для мужчин, другой для женщин и третий для женщин с детьми.

Площадь представляла из себя род гулянья: толпилось масса продавцев крестиками, иконками, лубочными картинами и книжками с описанием иконы.

Каждый пришедший приложиться к иконе считал долгом купить медную или серебряную иконку с изображением Боголюбской величиной с мелкую серебряную монету и повесить ее себе на шею на розоватой ленточке; эти иконки-крестики продавались сотнями тысяч, так как каждый богомолец покупал их по нескольку штук и приносил домой для родных и знакомых.

Тут же толкались нищие и разносчики пирожками, блинами, пышками, квасом, вареной грушей, сбитнем и сластями.

Порядок охранялся большим нарядом конной и пешей полиции.

В конце третьего дня приезжал сам митрополит, служил торжественный молебен, и икона снова поднималась на башню до следующего празднования.

***

В начале 70 годов на месте теперешнего Лубянского сквера был пустырь, ведущий от Ильинских ворот до Варварской площади; пустырь был огорожен деревянным забором. Со стороны Ильинских ворот, на том месте, где теперь стоит памятник павшим героям Русско-турецкой войны 1877 года, стояли деревянные постройки, в которых производилась торговля фруктами, сластями и бакалейными колониальными товарами. Самый пустырь служил для склада пустых ящиков, рогож, бочек. В другом же конце пустыря, прилегающем к Варварской площади, находились рыбные торговли, и эта часть почему-то называлась «ерзугой», а на самой площади стоял народный театр, который был выстроен к Политехнической выставке в 1872 году, устроенной в Александровском саду по случаю 100-летия со дня рождения Петра I.

По Китай-Городской стене, прилегающей к Лубянской площади, от Ильинских ворот до Варварских ворот, были развешаны огромные картины-плакаты, изображающие сцены из жизни Петра I. Этот театр был действительно общедоступным и посещался мастеровыми и рабочим людом.

Не помню, кто из мастеров нашей мастерской взял меня с собой в этот театр. Мне было около 9 лет, но я, как сейчас ощущаю ту радость, и даже счастье, что я попал туда, — для меня все было ново, невиданно: и огромное стечение народа, и самый воздух, и игра на сцене, на которой я увидал таких людей, каких мне еще не приходилось видеть, и музыка…

Отец наказал меня за то, что я без его позволения пошел в театр, — это меня очень огорчило, я долго плакал, но не остановило моего влечения к театру и я тайком уходил на утренние спектакли.

Я не знаю, каких артистов, игравших в театре, я видел, но впоследствии узнал, что я видел многих знаменитостей, как Николая Хрисанфовича Рыбакова, игравшего со своим сыном Константином Николаевичем, впоследствии артистом Малого театра; там же в народном театре выступали Александр Павлович Ленский, А. И. Стрелкова, В. В. Зорина и многие другие.

Спектаклями руководил А. Ф. Федотов — муж Гликерии Николаевны Федотовой. Точно не помню репертуара этого театра, но, наверное, это были пьесы исторического жанра и мелодрамы.

После народного театра на Варварской площади, я вспоминаю другой народный театр — «Скоморох», помещавшийся в круглом здании, построенном на земле Кашиных на Сретенском бульваре для панорамы — «Взятие Плевны».

Впоследствии на этом месте был построен большой дом страхового общества «Россия». «Скоморохом» руководил Андрей Александрович Черепанов.

Этот театр я знал уже ближе и посещал его довольно часто, был знаком с самим Черепановым и многими другими артистами — Львовым, Черногорским, Леоновым; часто бывал за кулисами и познакомился с закулисной жизнью. Репертуар театра был самый разнообразный: на ряду с народными пьесами Е. П. Карпова и С. Т. Семенова, ставились оперы «Аскольдова могила», мелодрамы, трагедии.

В этом театре была поставлена «Власть тьмы» Л. Н. Толстого. Л. Н. Толстой сам посетил представление своей пьесы и смотрел ее с самых последних рядов «галерки».

В этой пьесе особенно выделялась своей игрой молодая актриса Кварталова в роли Анютки.

В конце драм и трагедий, по обычаю того времени, ставились или одноактные водевили или чаще всего выступал певец народных песен Дмитрий Алексеевич Ушканов, пользовавшийся тогда большой популярностью у посетителей «Скомороха». Ушканов появлялся на сцене в пестрядинной рубахе, в лаптях и производил фурор исполнением под балалайку своей песни «Про козла».

Выступал в этом театре и певец Павел Иванович Богатырев, певший свои импровизированные песни-стихи под гитару.

Этот певец, происходивший из простого народа, обладал чудесным тенором и дебютировал однажды в Большом театре в опере «Аскольдова могила» в роли Торопки.

Богатырев обладал и литературным дарованием — его романы и повести из московской жизни печатались в «Московском Листке» у Н. И. Пастухова.

Московское купечество очень любило Богатырева, оно же и погубило его, приглашая участвовать в своих попойках и кутежах.

Окончил Богатырев тем, что ходил по трактирам средней руки и распевал под гитару свои песни уже охрипшим, потерянным голосом.

Кроме «Скомороха» в Москве народных театров не было, отчасти этот пробел заполняли цирки, усердно посещаемые средней публикой. Самый старый цирк существовал на Воздвиженке, назывался он «Цирк Гинне», впоследствии был известен «Цирк Чинизелли». А к концу 80 годов славился, как цирковой деятель, Соломонский, цирк которого находился на Цветном бульваре, и теперь в этом здании помещается цирк.

Говоря об увеселениях в Москве, нельзя не припомнить гуляний в Городском манеже. Эти гуляньи устраивались на маслянице, рождестве и на пасхе. Манеж весь убирался и украшался флагами, гирляндами, устраивались открытые подмостки для выступления разных фокусников, акробатов, рассказчиков, куплетистов, хоров песенников и пр. эстрадных исполнителей.

Устраивался закрытый театр, где разыгрывались исторические драмы и комедии. Два оркестра военной музыки гремели на весь манеж, в котором шло непрерывное увеселение.

По всему манежу были разбросаны киоски с продажей игрушек, сластей, подарочных товаров. Тут же находились лотереи-аллегри, тиры для стрельбы в цель, а в левом углу от входа помещался ресторан, арендатором которого в большинстве случаев бывал А. Д. Лопашев.

Манеж служил также для цветочных выставок, выставок охотничьих собак, а когда начали вводиться велосипеды, в манеже устраивались катанья на них. Велосипеды в то время были несколько иного вида: переднее колесо было огромное, а заднее маленькое.

Когда приезжал со своей капеллой-хором Дмитрий Александрович Славянский, он всегда устраивал свои концерты в манеже: хор у него был огромный, человек около 100, большинство из исполнителей, да и сам Славянский — были одеты в старинные боярские костюмы.

По части увеселений Москвы много работал в свое время Михаил Валентинович Лентовский.

Кто из старых москвичей не помнит эту фигуру в русской поддевке, в русских сапогах, в косоворотке? Он всегда являлся с целой цепью брелоков и медалей на груди, в русском картузе, надетом на курчавую с проседью голову. «Маг и чародей» по части устройства увеселений, Лентовский приобрел особенную известность устройством «Сада-Эрмитажа» на Антроповых ямах около Екатерининского парка. Такого разнообразия увеселений, подобранных с большим вкусом, москвичи ни до Лентовского, ни после него не видали.

Лентовский не раз устраивал гулянья и в манеже.

Как антрепренер, Лентовский делал огромные обороты в своих предприятиях, но как человек широкого размаха, был всегда в долгах и умер бедняком 11 декабря 1906 года.

***

Мастеровой, ремесленный и служащий люд только временами пользовался театральными зрелищами в настоящих театрах, зато балаганы на Девичьем поле на маслянице, рождестве и пасхе бывали переполнены мастеровым и рабочим людом, но и эти увеселения были временными, вот почему можно об’яснить существование такого множества постоянных увеселителей, ходивших в то время по дворам московских домов, в которых преобладал мастеровой, рабочий и служащий люд.

С детских лет я помню этих увеселителей. Ярче всего в моей памяти сохранился кукольный театр «Петрушка».

Во двор дома входили два человека, один тащил за плечами шарманку, а другой нес складные ширмы и небольшой деревянный ящичек.

Шарманщик, поставив на подставку шарманку, начинал играть, а другой человек раскладывал и устанавливал среди двора ширмы, скрывался за ними, и сейчас же раздавался «петрушкин» голос, призывающий публику посмотреть на представление, которое сейчас же и начиналось. Сверху ширмы появлялась фигура «Петрушки», одетая в клоунский наряд, в остроконечном колпаке с кисточкой, в руках его были две медные тарелочки, которыми он ударял друг о друга.

«Петрушка», величая себя Петром Ивановичем, рекомендовался публике, которая тесным кольцом охватывала ширмы. Окна растворялись, и в них показывались фигуры обитателей: так сказать, от партера до галерки сбор был полон.

Между тем из-за ширм появлялась возлюбленная «Петрушки» Маланья Сидоровна, происходило с ней об’яснение.

Во время сцены любезного объяснения из-за ширмы выскакивала собака и хватала «Петрушку» за его длинный нос. «Петрушка» не своим голосом кричал: — Ой, ой, ой, — и звал доктора. Являлся «лекарь из-под каменного моста аптекарь» и начинал спрашивать — где болит? Лекарь показывал на руки, на голову, на грудь, но «Петрушка» отвечал: — не тут! Наконец, этот осмотр надоедал «Петрушке» и он на секунду скрывался за ширмами и появлялся с трещоткой, которой начинал бить лекаря, приговаривая: — вот где болит, вот где болит! Лекарь в изнеможении падал и лежал без движения, перевесившись на краю ширм. Неожиданно появлялась фигура цыгана в красной рубашке, в черном жилете, лицо было вымазано сажей, черные волосы всклокочены, говорил он басом. Он предлагал «Петрушке» купить лошадь. Лошадь была бракованная, с норовом, но цыган продавал ее за хорошую и всячески расхваливал ее. Дело кончалось дракой: «Петрушка» отбивал у цыгана лошадь, садился на нее верхом и начинал гарцевать. Появлялся квартальный, происходило об’яснение. «Петрушка» убивал и квартального, ударяя трещоткой по голове. На шум являлся жандарм, но и с ним «Петрушка» расправлялся так, как и с квартальным.

Убивая всех врагов, «Петрушка» клал их тут же на края ширм, а потом складывал их всех на плечи и скрывался за ширмой, напевая: «Я в пустыню удаляюсь от прекрасных здешних мест».

На вызовы публики «Петрушка» появлялся из-за ширм, раскланивался и просил не забыть его.

Из раскрытых окон бросали медяки, завернутые в бумажку, а человек, выйдя из-за ширм, ловил эти подаяния в картуз.

Толпа, окружавшая ширму, переходила вместе с представляльщиками на следующий двор, и там с неменьшим удовольствием смотрела еще раз излюбленное действо.

О кукольном театре вообще и в частности о «Петрушке» есть целые исследования, но я записал свои впечатления, полученные мною более полувека тому назад, в таком виде, в каком сохранились они в моей памяти.

Не менее любопытное зрелище представляли акробаты и фокусники; они являлись группой по два, по три человека, с той же неизбежной шарманкой; расстилали прямо на земле коврик (в то время дворы были большей частью незамещенные) и начинали исполнять свои акробатические номера: прыжки, сальто-мортале, хождение на руках вверх ногами, бросание шаров и пр., а фокусники показывали фокусы с монетами, яйцом платками.

Интересны были татары со скрипками. Их было человек 5 — 6, одетые по-татарски — в тюбютейках на бритых головах — они усаживались посредине двора, поджав под себя ноги, начинали пиликать на скрипках и петь песни на ломанном русском языке. Их любимая песня была о том, как возлюбленная напоминает своему другу о том времени, когда они —

«В Разумовском саду
Мял шелкову траву
Под яблонькой сидели,
Друг на друга глядели.
Я яблочко сорвала,
Тебе, друг мой, подала…»

Под конец татары пели веселую песнь:

«Приведи мне, маменька,
Писаря хорошего,
Писаря хорошего —
Голова расчесана;
Голова расчесана —
Помадами мазана;
Помадами мазана, —
Целовать приказано…»

При этом все они вскакивали и, не оставляя игры на скрипках, начинали кружиться в пляске. Ходили по дворам и настоящие хоры песенников, которые в праздничные дни пели на гуляньях в Сокольниках, в Марьиной роще и в Петровском парке. Иногда в этих хорах попадались чудесные голоса и они с большим чувством и умением исполняли старинные русские песни.

Репертуар песенников состоял из новейших модных песен, а также из старых русских: «Уж вы, ночи ли мои, ноченьки, ночи темные, ночи осенние», «Не одна-то в поле дорожка», «Степь Моздовская», «Лучинушка» и многие др.

Ходил по дворам какой-нибудь отставной солдат, бывший когда-то в полку музыкантом, прослуживший «царю-батюшке» 25 лет, вышедший в отставку, ничем не обеспеченный, он вот теперь собирал подаяние за игру на кларнете. Разбитой старческой грудью он старался извлечь из инструмента веселые звуки, а сам грустно смотрел на окна, не бросит ли кто копейку, завернутую в бумажку.

Какие-то не то белоруссы, не то румыны ходили с волынками, итальянцы и болгары с дресированными обезьянами и наши старые древние вожаки медведей, которых они заставляли показывать публике — «как красная девица за водой ходит», «как пьяные мужики водку пьют».

К старинным увеселителям принадлежали и рожечники: они ходили в армяках и шляпах гречнивиками; их песни были близки рабочему люду, они напоминали деревню, пастушечьи песни на заре.

А из новейших увеселителей обращал на себя внимание «человек-оркестр». Он своим видом представлял какого-то средневекового рыцаря, одетого в полное вооружение: на голове у него было надето нечто в роде шлема, увешанного металлическими колокольчиками, за спиной у него был огромный барабан обвешанный бубенчиками, по которому человек ударял особыми палочками, на концах которых находились шарики, обтянутые кожей; эти палочки были прикреплены у него к локтям.

Сверху барабана находились медные тарелки, приводимые в действие особым приводом, прикрепленным к каблуку правого сапога. На груди, перед подбородком—духовая гармония. Человек был весь в движении: он дергал ногой, тряс головой, работал локтями, дул в гармонию, каждое его движение вызывало звуки, и получался целый оркестр.

Много ходило по дворам певиц, которые под аккомпанимент шарманки распевали чувствительные романсы в роде «Под вечер осени ненастной» или «Отворите окно, отворите». Последний романс, может быть, намекал на то, чтобы действительно отворилось окно и оттуда вылетели медные монетки.

Шарманщики ходили и в одиночку со «счастьем». На шарманке стоял ящичек с конвертиками, в которые вложены были печатные изречения, большей частью вырезками из «царя Соломона» гадателя, издаваемого Никольскими книжниками. «Счастье» это вынимал не сам шарманщик, а заставлял вынуть или попугая или морскую свинку, которые сидели тут же на шарманке и дожидались, когда шарманщик бросит в ящик несколько зерен; разыскивая их попугай вынимал клювом и конвертик.

Во время Русско-Турецкой войны в 1877—78 году в Москве появилось много не то болгар, не то сербов. Они ходили по дворам и распевали на ломанно-русском языке марш, сложенный в честь генерала Черняева—героя Сербско-Турецкой войны 1876 года. Помню, припев к этому маршу состоял из следующих слов:

Марш, марш генерал наш.
Раз, два, три, — слава войницы.

И этих славянских певцов москвичи называли «братушками».

Эти же «братушки» ходили и с обезьянами, которые показывали разные акробатические номера.

У москвичей прежнего времени были свои излюбленные забавы, увлечения, свой спорт и даже физкультура, — так от старины и до сих пор еще сохранились голубиная охота, — те же слова «чистый», турман, «чиграш», «чалочка» и проч, и до сих пор слышатся на московских дворах и задворках, где устроены особые голубятни.

У москвичей вообще всегда было любовное отношение к голубям: многие москвичи в летнюю пору каждый день растворяли окна и посыпали на подоконник крупу или куски хлеба для голубей.

А около городских рядов и у собора Василия Блаженного стояли торговки с моченым горохом. Москвич подходил к торговке, давал несколько копеек и та чашечкой рассыпала горох по улице; сейчас же слетались стаи голубей и подбирали горох. Голубе знали своих кормилиц и всегда стаями вились около них; некоторые из голубей так привыкали к своим кормилицам, что без всякого страха садились им на головы и дожидались кормежки.

Еще было одно увлечение у москвичей — это петушиные бои, может быть и теперь они где-нибудь существуют, но о них не слышно, да и прежде они были редки и существовали нелегально. При каком-нибудь среднего сорта трактирчике имелась изолированная комната, в которую можно было попасть только через черный ход. В этой комнате устраивалась небольшого размера арена, по типу цирковой арены, обитая красным сукном; кругом арены два-три ряда деревянных скамееек с возвышением, это — места для зрителей. Над ареной свешивалась с большим зонтом лампа, освещающая центр арены. Красное сукно арены было все в темных пятнах от крови.

Подготовляя к бою петухов, их владельцы подтачивали им шпоры перочинными ножичками.

Предварительно охотники сговаривались относительно боя и размера заклада в трактире, а потом уже выпускали петухов на арену.

Выпущенные петухи сначала спокойно ходили, как бы присматриваясь друг к другу, потом набрасывались один на другого. Бой начинался. Зрители и владетели петухов зорко смотрели за ходом боя. Бились не на живот, а на смерть. Зрители одобряли удачные удары. Кровь лилась из гребней, летели перья. Бывали случаи, когда один петух удачным ударом выбивал глаз противнику, который и с одним глазом бился до тех пор, пока не обессиливал и не падал без движения. Победитель гордо ходил около побежденного, изредка нанося ему удары клювом, как будто испытывал, не притворяется ли он?

Такое состояние боя высчитывалось минутами, и если упавший петух не поднимался условленное число минут, считался окончательно побежденным; но иногда бывали случаи, когда избитый, израненный петух, полежит, да и поднимется и снова начинает бой и выходит победителем. Кроме пари между двумя владетелями петухов, большинство зрителей держало заклады друг с другом за того или другого петуха. В Москве известны были петушинные бои в трактире «Голубятня» на Остоженке.

Петушиные бои в Москве не были широко развиты, потому что оффициально не разрешались, и только за взятки полиция допускала их существование.

***

Прежняя физкультура выражалась в «стенках», в кулачных боях и в катании на лодках по Москве-реке и прудам, а зимой в катаниях на коньках.

В 80-х годах арендатором почти всех лодочных пристаней и катков был М. А. Гордеев; москвичи прозвали его «Апаюном» — водяным дедушкой. Зимой на Чистых прудах он устраивал один из лучших катков, обносил его забором, приглашал военный оркестр, освещал разноцветными фонариками. Иногда на этих прудах устраивались снеговые горы, с которых москвичи любили покататься на санках на Маслянице и Рождестве.

Лед с прудов продавался на скол для набивки погребов.

В местностях, заселенных мастеровым или фабричным людом почти каждый праздник, особенно по зимам, происходили «стенки», в них принимали участие большей частью мальчики-подростки; взрослые же находили удовлетворение в кулачных боях на Москве-реке.

Я помню, как происходили кулачные бои на льду Москвы-реки у Бабьегородской плотины, между фабричными Бутиковской фабрики и рабочими завода Гужона. Были большие бои и у Пресненской заставы. В этих боях участвовали сотни людей. А с той и с другой были известные, испытанные бойцы.

Близко мне не приходилось наблюдать эти бои, — я их видал только издали, но отдельных кулачных бойцов я видал, они приходили к нам в мастерскую к знакомым мастерам. Вспоминаю одного такого бойца — он был уже пожилой человек, высокого роста, сухой, лицо его все было в шрамах, зубы все выбиты, мне запомнилось его необыкновенно длинные руки и беззубый рот.

Этот боец был в своем роде известностью, — он не удовлетворялся боями на Москве-реке и гастролировал в окрестностях Москвы. Так, я слышал, что большие кулачные бои происходили где-то «На ключиках» за Лефортовым, и там этот боец славился.

К характерным чертам москвичей прошлого времени можно отнести страсть к пожарным зрелищам.

В прежнее время в Москве было много деревянных построек — особенно на окраинах. Случались пожары, которые, благодаря скученности построек, неусовершенствования пожарной команды и недостатку воды, иногда принимали огромные размеры. Так, помню, выгорела «Новая деревня», «Бабий городок»; был большой пожар на «Балканах»; там вытащенную из домов мебель и разные домашние вещи погорельцы спасали в Балканском пруду (в то время этот пруд не был еще засыпан), но огонь, окруживший пруд со всех сторон, зажигал и все сваленное в пруд.

Пожарные команды были оборудованы насосами самой простой системы, они выкачивали воду ручным способом из бочек, подвозимых к пожару; за водой же ездили на Москву-реку, Яузу, или брали из близлежащих прудов, а иногда из бассейнов. Среди москвичей—любителей пожарных зрелищ находились такие, которые, как только узнавали о большом пожаре, нанимали извозчиков и ехали туда или шли пешком в довольно отдаленный район от своего местожительства.

Пожары всегда были окружены большой толпой народа. Чтобы работать ручными насосами, полиция привлекала к этому зрителей, которые часами выстаивали и следили, как загораются одна за другой постройки, как работают пожарные, руководимые брандмейстерами.

На пожарищах, сквозь треск обрушивающихся зданий, грохота железа, и шипения воды — то и дело слышались выкрики «Рогожская качай»! «Пятницкая качай»!..

***

«Какой русский не любит быстрой езды»… — сказал Гоголь, и это определение вполне оправдали москвичи — в особенности московское купечество.

До введения этих успехов цивилизации способ передвижения по Москве ограничивался лошадиной силой: — для перевозки тяжестей существовали ломовые извозчики, для перевозки мебели и громоздких вещей — фуры, а для легковой езды — извозчики, экипажи которых в 60 — 70 г.г. были «колибры», в виде дрожек, на которые можно было садиться или с боков, или верхом. К 80 годам «колибры» исчезли, их заменили пролетки без верхов, а потом уже пошли пролетки с верхами, сохранившиеся до сего времени.

На далекие расстояния, к заставам, цо Москве ходили линейки: длинный экипаж с двухсторонними сидениями — по 5 человек с каждой стороны. Зимой линейки заменялись общественными санями — запряженными 2 — 3 лошадьми. Плата за перевозку в этих экипажах была очень не высока: от центра, города до застав брали всего по 10 копеек с человека. У Земляного вала стояли контрольные и проверяли число едущих пассажиров.

Всеми этими способами передвижения пользовались только заурядные обыватели — рабочий, мастеровой, служащий люд, из купцов же редкий мало-мальски состоятельный не имел своего выезда — это считалось и хорошим тоном и придавало солидность.

Стоило наблюдать, как замоскворецкие купцы каждое утро выезжали на своих лошадях в «город». Купцы в Замоскворечьи жили большей частью в собственных домах; было в обычае над воротами домов прибивать медный крест-распятие, или какую-нибудь иконку. Купец выезжал из своих ворот, обнажал голову и начинал креститься; приехавши к своей лавке, он вылезал из экипажа и опять крестился на икону, а иконы, как я уже говорил, висели в каждом ряду.

Вечером, прекращая торговлю и запирая лавку, купец, окруженный своими приказчиками—молодцами, снова крестится на икону, после чего кланялся на три стороны, как бы временно прощаясь с тем местом, где он проводил большую часть своей жизни.

Старые москвичи вообще, проходя или проезжая мимо церквей, имели обыкновение останавливаться и покреститься. Летом купцы ездили в просторных 4-х местных пролетках, а зимою — в санях с медвежей полостью. Закутанные в енотовые с огромными воротниками шубы, они неслись на своих рысаках на Ильинку, Варварку, в торговые ряды к своим лавкам, амбарам для торговых занятий.

Толстые кучера, подстриженные «в кружок», с бритыми затылками, в архалуках, отороченных по краям лисьим мехом, подстать хозяину, важно сидели на козлах, натянув, словно струны, возжи, сдерживающие несущихся рысаков.

Купцы щеголяли друг перед другом упряжью и экипажами. Не даром в это время шорными торговыми был полон Балчуг, а экипажными заведениями — Каретный ряд. Но в каретах купцы ездили редко — они им были нужны только для свадебных и похоронных процессий. Кареты считались принадлежностями бар, господ.

Коляски употреблялись только в особые парадные случаи и, главным образом, на гулянии, которые происходили в Вербное воскресение на «Вербе», на рождестве, пасхе и маслянице.

Масляничная неделя — самое веселое время у москвичей — не даром они ее называют — «широкой» масляницей. На этой неделе происходили самые широкие гулянья. Поддевичьем, в Манеже, в цирках и театрах перегащивание друг у друга на блинах, поездки в загородные рестораны…

Масляничные гуляния существовали издавна и назывались «масляничными потехами», которые в старину происходили у Красных ворот, на Разгуляе и на Москве-реке.

С середины XIX столетия масляничные гуляния были переведены Подновинское, а потом на Девичье поле.

У Красных ворот масляничное гулянье устроил Петр I. Там он в масляничный понедельник сам открывал гулянье, качался со своими офицерами на качелях, а во вторник открывал катание с ледяных гор, он приезжал со своей фамилией, входил в шатер, устроенный наверху горы, садился в санки, шатер раскрывался и царь скатывался с горы в санках.

Этим и начиналось катание.

Петр хотел это гулянье устроить по образцу венецианского карнавала.

Масляничные гулянья-карнавалы устраивались и Екатериной II, под руководством известного актера Ф. Г. Волкова.

На этих гуляньях устраивались самые разнообразные увеселенья, но применительные ко вкусам русского народа, — борьба, кулачные бои, медвежьи представления катание с ледяных гор, раз’езды, фокусы разных «кунстмахеров».

Один из способов борьбы назывался «московским» — это когда один из борцов, если ему удавалось наклонить противника в сторону, подбивал ему носком правой ноги левую ногу и сбивал его на землю.

От этой ислючительно московской ухватки в борьбе и пошла поговорка «Москва бьет с носка».

С медведями в то время и позднее — на моей памяти ходили двое: — вожак—здоровый, коренастый мужик-ярославец и его помощник—мальчик лет 12 — 13, который изображал «Козу» — надевал на себя мешок, сквозь который сверху протыкалась палка с козьей головой, к голове был приделан деревянный язык, приводимый в движение привязанной к нему веревкой.

Когда начиналось представление, вожак бил в барабан, «Коза» хлопала языком, а медведь начинал кружиться — это называлось «медвежьим танцем».

Медведей в то время водили очень крупных, у них были перепилены зубы и когти, а у некоторых выколоты глаза.

После представления медведь обходил публику с шапкой и собирал подаяние. Иногда медведя и вожака угощали водкой, до которой они оба были большие охотники.

В последнее время — 20 — 21 г. опять на московских улицах появились вожаки с медведями, но водили молодых медведей—медвежат. Представление состояло в борьбе вожака с медвежонком, на это зрелище собирались большие толпы народа.

Был такой случай: один вожак вздумал выкупать своего медведя в Яузе. «Мишка» до того разохотился купаться, что ни за что не хотел вылезать из воды, вожак сам полез в реку, чтобы выгнать медведя и он закупал вожака.

А после 1925 года медведи из Москвы исчезли.

Охотный ряд — главный поставщик масляничных продуктов — во время масляной недели был переполнен — сюда съезжались люди со всей Москвы за покупкой всех сортов рыбы, икры, масла, сметаны…

Богатое купечество закупало масляничные продукты — икру, семгу, балык и разные деликатесы у Генералова, Белова и Колганова, сельди — у Громова, а вина — у Леве и Депре, конечно, более «серьезными» напитками снабжал москвичей Петр Смирнов у Чугунного моста.

Купечество с первого же дня масляницы начинало посещать театры; быстрее всего разбирались ложи, в которых восседали многочисленные купеческие семейства, привозившие с собой в театр фрукты и конфеты, это для жен и детей, а сами «степенные» в антрактах прохаживались в буфет. Толстые замоскворецкие купчихи сверкали бриллиантами, купеческие сынки были одеты по модному, дочки-невесты в выездных нарядных платьях, а сами купцы—по-старинному в длиннополых сюртуках, в белых манишках, в мягких козловых сапогах с длинными голенищами.

После театров за обыкновение считалось заехать в Большой Московский трактир или к Патрикееву, впоследствии к Тестову — поужинать стерляжьей ухой с растегаями, раковым супом или селянкой.

В трактирах к этим дням были заготовлены большие запасы вин и закусок.

Половые — в белоснежных рубашках — легко, словно плавая, проносились по залам, угощая гостей.

Половые во всех московских трактирах имели обыкновение поздравлять посетителей с широкой масляницей, поднося на блюде поздравительную карточку со стихами, напечатанными на красивой бумаге, на одной стороне карточки был рисунок с масля-ничным сюжетом и наименованием трактира, а на другой стороне—стихи на тему о маслянице и обращение служителей к посетителям.

Так на одной карточке и говорилось:

«Мы для масляной недели
Каждый год берем стихи
И без них бы не посмели
С поздравленьем подойти».

Более красивыми карточками отличался Большой Московский трактир, для него специально писались стихи с таким заголовком:

«Поздравительные стихи с Сырной неделей от служителей Большого Московского трактира», а дальше идут стихи:

«С неделей Сырной поздравляем
Мы дорогих своих гостей
И от души им всем желаем
Попировать повеселей.
Теперь, забыв тоску, гуляет
Весь православный русский мир, —
С почтеньем публику встречает
Большой Московский наш трактир».

А в другой поздравительной карточке того же трактира стихи более содержательны:

«Ликует град первопрестольный,
Разгулу дав широкий взмах,
И пенной чары звон застольный
Под говор праздничный и вольный
Звенит на всех семи холмах,
И этот звон сливаясь вместе,
Волной могучею встает, —
О русской маслянице вести
По свету белому несет.
Гремит серебрянным набором
Ямская збруя на конях
И москвичи с веселым взором,
Блистая праздничным убором,
Летят в разубранных санях.
А тройка мчится на приволье
Стрелой, порывисто дыша, —
Простора просит и раздолья
Живая русская душа…
«В Большом Московском, пир справляя,
Все веселится, как в гульбе…
Здорово ж, гостья дорогая, —
Привет, родимая, тебе…»

Внизу под стихами напечатано: «Дозволено цензурой. Москва 1884 года февраля 8 дня».

А вот карточка другого популярного среди московского купечества трактира Лопашева, дозволенная цензурой 18 февраля 1869 года:

«Снова праздник, — прочь печали, —
Будь веселье в добрый час.
Мы давно дней этих ждали,
Чтоб поздравить с ними Вас
И желать благополучий, —
Время шумное провесть,
А у нас на всякий случай
Уж решительно все есть:
Наши вина и обеды
Знает весь столичный мир.
И не даром чтили деды
Лопашева сей трактир».

В большинстве поздравительных стихов говорилось о том, чтобы посетители не забывали про служителей-половых.

Так в карточке от служителей трактира Бубнова и говорится:

«Посмотрите, что за чудо.
Что за славная семья.
Угодила к нам на блюдо,
Этим дням благодаря! —
Спорит с стерлядью янтарной
Блин с зернистою икрой,
И меж ними пеной парной
Блещет редерер с игрой…»

А в конце стихов высказывается надежда служителей на награду за услугу:

«Все служители мы рады,
Что вам весело сейчас,
И, конечно, уж награды
Вам не жаль теперь для нас».

Трактир Лопашева на Варварке был один из старинных московских трактиров, к таковым же принадлежал и трактир Егорова в Охотном ряду. Этот трактир посещался большей частью охотнорядцами; славился он блинами и хорошими сортами чая, для которого подавались только чашки, а не стаканы. Блины у Егорова выпекались не только на маслянице, но и во всю зиму.

Трактир этот был предназначен действительно для старозаветного московского купечества; в нем и обстановка была особенная: на потолке висели клетки с соловьями, которых приходили слушать любители певчих птиц. Был отдельный зал, в котором не позволялось курить; в этом трактире чай пили только из чашек, а стаканы совсем не подавались. Но на маслянице и егоровские половые поздравляли своих посетителей стихами. Кстати сказать, служители больших московских трактиров поздравляли своих постоянных и почетных посетителей из московского купечества особыми карточками, на которых было напечатано имя, отчество и фамилия посетителей.

С четверга масляница становилась действительно широкой, — гулянье Поддевичьем все больше привлекало народу, билеты в театры и цирки можно было достать только у барышников по возвышенной цене; трактиры переполнены праздничной публикой, и по всем улицам Москвы чувствовалось оживление. В пятницу уже закрывались торговли и прекращалась работа в мастерских. Поддевичьем начинался разъезд-катанье; — московское купечество выезжало на показ. Тут происходили смотрины купеческих дочек и сынков, для того, чтобы поженить их на «красной горке» после пасхи.

По городу мчались тройки, разряженные цветными лентами и бумажными цветами с бубенчиками и колокольчиками, и у застав устраивались катанья — там больше простой призаставный люд выезжал на своих лошадях, так же разубранных лентами и цветами.

Перед тем как народные гулянья стали устраиваться Поддевичьем, они происходили Подновинском, — в то время там еще не было Новинского бульвара, а была площадь. Гулянья Подновинском происходили издавна, — еще А. С. Грибоедов любил смотреть из окна своего дома на эти гулянья.

В моей памяти сохранились только гулянья Поддевичьем, туда я ходил с мастерами мальчиком лет 12 — 13. Помню балаганы, в которых давались героические, с патриотическим духом представления; сюжетом для них служили эпизоды из происходившей тогда Русско-Турецкой войны, «Взятие Плевны», «Взятие Карса», — такие пьесы служили «гвоздями» балаганного репертуара.

В представлениях участвовали настоящие солдаты, отпускаемые своим начальством из казарм. Происходили сражения с выстрелами из пушек, дрались штыками, и русские всегда оставались победителями.

После основной пьесы ставились разнообразные дивертисменты. Тут были танцовщицы, плясуны, акробаты, фокусники, а в большинстве случаев выступал русский хор песенников.

Над входом в балаган были устроены большие открытые балконы, куда, по окончании каждого представления, которое длилось не больше часа, выходили все действующие лица и стояли перед гуляющей толпой несколько минут на морозе, — акробаты были одеты только в трико, а танцовщицы в кисейные платья. Я как сейчас помню эти дрожащие фигуры с посиневшими от холода лицами. На балкон выходили и песенники певицы, одетые в русские сарафаны с кокошниками на головах, а певцы — в казакинах и круглых шапочках с павлиньими перьями.

Хор исполнял на балконе две—три песни; перед балконом собиралась огромная толпа бесплатных слушателей. А внизу, при входе около кассы человек без перерыва звонил в колокольчик и громко зазывал публику в балаган!

— Пожалуйте, господа хорошие, — сейчас начинается — торопитесь к началу!

И при этом он передавал весь репертуар балагана.

Кроме крупных по размеру балаганных театров, украшенных огромными картинами плакатами с сюжетами из балаганного репертуара, Поддевичьем было много мелких балаганчиков, в которых показывались разные необычайные вещи: теленок о двух головах, «мумия египетского царя-фараона», дикий человек, привезенный из Африки, который на глазах у публики ел живых голубей, человек с железным желудком, выпивающий рюмку скипидара или керосина и закусывающий этою же рюмкою, разгрызая ее зубами, и еще многое тому подобное.

Вертелись карусели с сиденьями, в виде лодок, небольшими колясочками или деревянными конями, на которых гордо верхами восседали подростки с железными палочками в руках; этими палочками они вынимали на ходу кольца, вставленные в особый прибор. Известное количество колец, поддетых на палочку, давало право ездоку еще раз прокатиться бесплатно.

Несколько качель были в беспрерывном движении, — фабричные работницы, в ярких ситцах, со своими кавалерами в новых суконных картузах с блестящими лаковыми козырьками — то и дело взвивались над качелями. Разносчики со всевозможными сластями нараспев расхваливали свои товары.

Вся толпа лущила семечки, грызла орехи, и вся площадь была усеяна скорлупой…

А кругом гулянья двигались вереницей катающиеся на разубранных тройках и богатых купеческих санях, в которых важно сидели купеческие семейства, разодетые в соболя и бобры.

Такое же катанье происходило и на Вербном базаре на Красной площади; это было самое оживленное весеннее гулянье. Еще со средины вербной недели вся площадь заставлялась белыми палатками и наполнялась самыми разнообразными товарами, большею частью подарочного характера: игрушки, цветы, корзинные изделья, галантерея, сласти. Целые ряды палаток производили торговлю венчиками из искусственных бумажных цветов. У старых москвичей был обычай на пасху покупать новые венчики на иконы. Истые москвичи на всю пасхальную неделю отворяли киоты у икон, делая это в подражение церквам, где царские двери открывались на всю неделю.

Масса воздушных шаров красными гроздями колебались над толпой гуляющих. Находились любители, которые покупали несколько шаров, связывали их вместе и выпускали, любуясь, как они поднимались в весеннем солнечном воздухе.

Писк, визг, гудки разнообразных детских игрушек наполняли площадь и заглушали говор гуляющих и выкрики торговцев.

К бульвару около Кремлевской стены располагались торговцы живыми цветами, тут же стояли моро-женники со сливочными шоколадным мороженым, но эти торговцы появились в более позднее время, а раньше их заменяли сбитеньщики. Тут же стояли палатки, в которых выпекались вафли, были торговцы глиняной и фаянсовой посудой.

На Вербный торг выезжали букинисты с Сухаревки и торговцы живыми морскими рыбками с Трубы.

Каждый год на вербном базаре появлялись новые игрушки, которым торговцы придумывали названия лиц, чем-нибудь за последнее время выделившихся в общественной жизни в положительном, а большею частью в отрицательном смысле, — проворовавшегося общественного деятеля, купца, устроившего крупный скандал или «вывернувшего кафтан» крупного несостоятельного должника, адвоката, проигравшего на суде громкое дело, на которое было обращено внимание москвичей.

Во время войны игрушкам давались имена неприятельских генералов, проигравших сражение.

Очень распространенной была игрушка под названием «морской житель», — устраивалась она так: в стеклянную трубку с водой опускалась отлитая из стекла и пустая внутри фигура чертика, конец трубки обвязывался резиной, при нажатии на которую чертик опускался вниз, потому что сжатый воздух под резиной вгонял в него воду и он тяжелел и опускался на дно, когда же давление на резину прекращалось, вода из чертика выливалась, он делался легким и поднимался кверху. Одно время особенно распространена была игрушка «кри-кри», по всему вероятию заграничного происхождения, она состояла из стальной пластинки, заключенной в металлическую оправу, при нажиме на пружинку игрушка издавала звук — «кри-кри», отчего и получила свое название.

После вербного базара еще долго можно было слышать на московских улицах звук «кри-кри».

По прилегающим к вербному базару улицам тянулись толпы народа, волнами вливаясь на площадь и отливая от нее.

У рядов, вокруг памятника Минину и Пожарскому, происходило катание. В середине круга катающихся разъезжали конные жандармы в синих мундирах, в касках с черными волосяными султанами и устанавливали порядок.

После вербной недели начиналась страстная, — строгий пост, в церквах шли торжественные богослужения с лучшими хорами певчих; москвичи знали, где какие поют певчие, и наполняли эти храмы.

Особенно большим праздником считался день благовещенья 25 марта, в который никаких работ не производилось по поверию: «В этот день даже птица гнезда не завивает». Но трактиры, пивные и рестораны были открыты, торговали и рынки. Особым оживлением отличался в этот день «Птичий рынок» на Трубной площади, или, как ее называли, «Труба». На этом рынке стояли небольшие палатки с продажей певчей птицы и птичьего корму; по воскресениям же сюда выносили на продажу кур, гусей, уток, гоночных голубей, выводили целые своры охотничьих собак; тут же можно было купить рыболовные принадлежности, морских свинок, белок, кроликов.

В день благовещенья этот базар увеличивался против обыкновенного в несколько раз. У москвичей существовал с исстари обычай выпускать в этот день на волю птиц.

Некоторые истые москвичи из купечества и зажиточного класса специально приезжали на Трубную площадь, чтобы выпустить на волю несколько птичек. Для этого крестьяне из подмосковных деревень привозили целые садки с сотнями овсянок, снегирей и других мелких птиц.

В этот день на деревьях бульваров, прилегающих к площади, можно было наблюдать множество выпущенных на волю птиц, их щебетание в веселый солнечный день висело в воздухе над шумной толпой рынка. Мне рассказывали о таком случае, бывшем в 80-годах. Одна купеческая кампания возвращалась с загородного кутежа утром в день благовещенья. Проезжая мимо Трубного рынка, один из молодых купчиков вспомнил, что в этот день выпускают на волю птиц, и предложил остановиться и исполнить обычай старины, но было слишком рано — торговля еще не начиналась, палатки были заперты. Что было делать? А тут подвернулся какой-то мальчик-болгарин с обезьяной.

— Давай выпустим обезьяну, — решили купцы. — Сторговались, купили,отвязали цепочку от обезьяны, заулюлюкали. Обезьяна бросилась в сторону и быстро забралась на дерево…

Купцы уехали довольные.

Мальчик — владелец обезьяны — хотел было заманить ее к себе, но обезьяна действительно почувствовала себя на воле перескакивала с дерева на дерево и никак не давалась себя поймать…

А базар уже начинался, толпы народа стали наполнять площадь, и внимание всех было обращено на прыгающую обезьяну, — около нее собралась такая огромная толпа, что заполнила проезды и прекратила движение. Полиция обратила внимание, вызвала наряд жандармов, усилила наряд полицейских и с трудом разогнала толпу…

Самой распространенной птицей в купеческих и мещанских домах была канарейка — клетки с канарейкой и горшки с геранью на окнах были необходимой принадлежностью в этих домах.

Были среди купечества любители соловьев, но это были особые охотники, понимающие толк в соловьином пении.

Клетки с птицами в купеческих домах обыкновенно вешались в столовых. В праздники, когда купцы обедали дома, они любили послушать канареечное пение, поддразнивая птичку трением ножа о тарелку.

***

Вскоре после пасхи наступало 1 мая.

В Москве этот день считался полупраздником, оффициально по календарю он считался будничным днем, но некоторые торговцы производили торговлю только до обеда, а после обеда отправлялись на гулянье, которое происходило в Марьиной роще — до уничтожения ее, — а главным образом в Сокольниках, где среди гуляющих преобладал рабочий, мастеровой люд, мещане, торговцы — чувствовалось, что это был демократический праздник, и многие хозяева-ремесленники не сочувствовали ему — они сидели в мастерских, как бы сторожили, чтобы мастера не ускользнули на гулянье. Но стоило хозяину удалиться из мастерской на несколько минут, как два-три мастера, предварительно сговорившись между собой, быстро одевались и уходили в Сокольники.

Там в этот день действовали карусели, качели, по роще ходили шарманщики и хоры русских песенников, чайницы у своих столов зазывали гуляющую публику попить у них за столиками чайку. Около чайных палаток дымились самовары, ходили разносчики с разными закусками.

Группы гуляющих располагались в роще прямо на траве, расставляли бутылки с напитками, раскладывали закуску и пели песни под гармонику — вся роща была наполнена звуками гармоник, песен, выкриками разносчиков, зазыванием чайниц.

Ученики же ремесленники не смели и думать о первомайском празднике.

На этом гуляньи, так же как на Вербном базаре на маслянице и на пасхе Поддевичьим, устраивалось катание. Одно время это гулянье открывалось довольно торжественно: когда в Москве был генерал-губернатором князь Долгоруков — он являлся на гулянье в полной парадной форме, окруженный свитой, и, верхом проезжая по кругу, открывал раз’езд — гулянье.

Был в Москве еще праздник 22 июля — Марии Магдалины — царский день, именины царицы. Почему-то царицы в большинстве носили имя Марии. В этот день устраивалось гулянье в Петровском парке; собственно все гулянье заключалось в катаниях в колясках и ландо, да загородные рестораны — «Стрельна», «Яр» и «Эльдорадо» были переполнены буржуазной публикой — новым купечеством. На этом гуляньи старых москвичей было мало, а рабочих и вовсе не было.

Царские дни только по календарю значились праздниками, работа в мастерских и торговля производились по-будничному, только вечерами Москва принимала праздничный вид — в царские дни она, по приказу полиции, украшалась флагами, а по вечерам была иллюминована: — на каждой тумбочке зажигались глиняные плошки, наполненные застуженным салом с фитилями. В некоторых местах вывешивались цветные стеклянные фонарики с зажженными свечами и зажигался бенгальский огонь. Вечером большое скопление народа было около губернаторского дома, увешанного гирляндами разноцветных фонариков.

В эти дни у губернатора давали балы, на которые приглашались высшие военные чины, московская знать и именитое купечество.

Иногда губернатор с гостями показывался на балконе перед гуляющей публикой. Царские дни отмечались торжественным богослужением в Кремле, после которого производился 101 холостой выстрел из пушек, стоящих на Тайницкой башне.

Ребятишки во время иллюминации чувствовали себя очень весело — они толпами выбегали на улицу, кричали «ура» и перебегали от одной плошки к другой, стараясь плюнуть в плошку и смотреть, как она шипит и гаснет; любимым занятием их было перетащить плошку от чужого двора к своему, хотя дворники зорко следили за плошками, и когда неопытный воришка попадался к ним в руки, то тут же получал таску.

На всех гуляньях, на которых устраивались раз’езды, московские купеческие сынки и дочки — новожены — считали долгом присутствовать. Многие выезжали на эти гулянья в лучших экипажах на собственных лошадях, но чаще всего нанимали коляску у содержателей экипажей.

Из таких содержателей славились Ечкины на Трубной площади, и Овечкины — на Покровке. Они же были поставщиками экипажей на свадебные и похоронные процессии, а в прежнее время свадьбы играли большую роль в жизни москвичей и справлялись по особому ритуалу.

Общественная жизнь среди купечества была мало развита. Купцы, кроме своих лавок и амбаров, трактиров и ресторанов, да перегащивания друг у друга, почти не появлялись в общественных местах, а потому купеческие сынки и дочки, нравственность которых строго охранялась стариками, не могли встретиться и знакомиться друг с другом в общественных местах, поэтому-то в Москве и существовал чуть не целый класс людей, специально занимающихся сватовством.

Свахи, реже сваты, только тем и жили, что ходили по домам где были женихи и невесты; они узнавали всю подноготную и сватали молодых людей друг другу.

У свах всегда был большой выбор женихов и невест — холостых, вдовцов, девиц, вдов разных возрастов и состояний. Дело свах состояло в том, чтобы расхваливать ту и другую сторону и доводить дело до законного брака. А расхваливать свахи умели особым способом, специально выработанным для того языком, и лгали при этом отчаянно.

Деловой разговор они вели только с отцами и матерями женихов и невест, которых родители часто и не спрашивали, хотят они жениться и выходить замуж — главное заключалось в равенстве положения и в приданом.

Бывали случаи, что сватовство прекращалось с первого же посещения свахи по особой причине — придет сваха и начнет расхваливать невесту. Старик — отец жениха — слушает, соображает, прикидывает — подходящее ли будет дело и, между прочим задает вопрос:

— А как имя невесты-то?

Сваха заминается, но отвечает:

— Да ее Харочкой называют…

— Харочкой — удивляется купец, — да что же это за имя такое?

— Хавронья… Во святом крещении так названа, — старается смягчить неблагозвучное и непопулярное имя невесты сваха.

Купец гладит бороду и задумывается.

— Та-а-а-к… — говорит он, помолчав.

И разговор уже ведется в другом тоне.

Купцу не нравилось имя невесты: засмеют приятели, скажут — Хавронью завел в доме…

И часто только из-за этого прекращалось сватовство с первого же раза.

Узнает об этом мать жениха, и. у ней об этом иной разговор со свахой.

— Да как же это, милая моя, имя-то ей такое дали? — с соболезнованием спрашивает сваху купчиха-мать.

А сваха все знает, она уже допытывалась об этом раньше и рассказывает целую историю:

— Теперь-то вот они богатеи страшенные, — вон какие дома, фабрика, а прежде-то мужичками были, бедствовали; ну и родилась у них в то время дочка, понесли ее крестить, а поп-то сердит на них был, — мало за молебны платили, — так вот он на зло — и дал ей такое имя…

Купчиха сочувствует, но ничем помочь не может…

Если та и другая сторона находили партию подходящей, то сватовство сразу принимало деловой характер, и сваха приносила в дом жениха роспись приданого за невестой. Каждая роспись по традиции начиналась такими словами:

«Роспись приданого. В первую очередь — Божье благословение: иконостас красного дерева с тремя иконами в серебряных вызолоченных ризах и к ним серебряная лампада»…

Дальше шло описание золотых, серебряных, бриллиантовых и жемчужных вещей, зимних шуб, при чем подробно описывалось, на каком меху, с каким воротником, и чем покрыта каждая шуба, сколько бархатных, шелковых, шерстяных и ситцевых платьев, какая мебель, сундуки; подробно описывалось белье, число дюжин простынь, наволочек, одеял, сорочек, вплоть до носовых платков.

Роспись рассматривалась, обсуждалась, происходила буквально торговля: покупатель выторговывал, а продавец твердо держал свою цену.

Наконец, дело с приданым слаживалось, и сватовство шло дальше — назначались смотрины, которые происходили или на гуляньи или в театре, где жених только по виду знакомился с невестой, а старики родители друг с другом. Но чаще всего жених под предводительством свахи ехал смотреть невесту на дом. Нанимались извозчики или коляски, отец садился с сыном в один экипаж, а мать жениха со свахой в другой экипаж.

У свах была примета — подъезжать к дому невесты не прямым путем, а проехать несколько дальше, вернуться обратно и окружным путем уже подъехать к дому, — это, по поверию свах, значило «запутать дело».

Если дело налаживалось, старики условливались о дне «сговора». Собственно все уже было сговорено, но «сговор» являлся как бы извещением близких родных и знакомых о предстоящей свадьбе для этого устраивался бал, вовремя которого назначался день благословения.

У состоятельных москвичей балы в день благословения и в день свадьбы устраивались в наемных домах. Таких домов в Москве было очень много, начиная с самых роскошных и кончая домами средней руки.

Большой известностью пользовался дом Кузина на Канаве, специально выстроенный для балов и поминальных обедов. Этот дом очень любило московское купечество: он по своему устройству, убранству, несколько примитивно-наивно безвкусному, как-то подходил под вкусы купечества.

К лучшим домам можно было причислить дом Золотарского, на Долгоруковской улице; этот дом отличался прекрасным зимним садом, так как у Золотарского было свое цветочное заведение. Но и в других домах были зимние сады.

Очень хороший дом был Оконишникова на Якиманке. Остальные дома — Герасимова на Немецком рынке, Коршунова на Щипке, Корсакова в Таганке, Иванова в Грузинах, и мн. др. можно отнести к домам средней руки.

Все содержатели этих домов имели своих поваров и весь штат прислуги.

Эти содержатели домов или, как их называли кондитеры, брались устраивать балы на самые разнообразные цены — от 5 до 25 рублей с персоны, судя по кушаньям, винам, сервировке и убранству помещения.

В маленьких домах устраивались балы и за более дешевую плату 2 — 3 рубля с персоны.

Иногда, по особому соглашению, вина для бала закупал не кондитер, а наниматель, в таких случаях, судя по количеству приглашенных, давал выписку, сколько каких вин надо было закупить.

Изредка свадебные балы устраивались в гостиницах — в Большой Московской, в Эрмитаже; это у москвичей считалось особым шиком.

Со стороны жениха и со стороны невесты старались пригласить более знатных гостей.

Было время, когда на купеческие свадьбы приглашались генералы, правда не действительные, а отставные, они не были родней ни жениху, ни невесты и даже не были совсем знакомы с ними, но приглашались для «большей важности» и получали за это особую плату…

На другой день после благословения жених приезжал к невесте с гостинцами — он привозил голову сахару, фунт чаю и самых разнообразных гостинцев—конфект, орехов, пряников, и все это привозилось в довольно большом количестве — целыми кульками; делалось это потому, что невеста все предсвадебное время приглашала к себе гостить подруг, которые помогали готовить приданое, а дела за этим было много: все мелкие вещи, начиная с носовых платков, салфеток и пр., надо было переметить уже новыми инициалами — с фамилией жениха.

После этого жених становился своим человеком в доме невесты — он ездил к ней почти каждый день, привозил с собой своих товарищей и тогда устраивались вечеринки с пением, танцами и играми.

Когда приданое было готово, назначался день свадьбы. Со стороны жениха печатались особые пригласительные карточки-билеты, они были небольшого размера, печатались на самой лучшей бумаге с разнообразными украшениями — с ажурной высечкой по краям, с цветами, виньетками. Текст этих пригласительных билетов до конца 80-х гг. был у всех одинаков и обращение шло только с жениховской стороны.

Вот копия одной карточки:

«Федор Григорьевич и Федосья Андреевна Латышевы
в день бракосочетания сына своего Федора Федоровича
с девицей Александрой Ларионовной Герасимовой
покорнейше просят вас пожаловать на бал и вечерний стол сего Января 17 дня 1875 г. в 7 часов вечера.

Венчание имеет быть в церкви св. Георгия, что в Рогожской, а бал в доме Иванова на Швивой горке».

С конца 80 годов стали появляться двойные пригласительные билеты, с одной стороны — приглашение со стороны жениха, а с другой — со стороны невесты.

Но бывали и курьезные приглашения. Вот пригласительный билет известного в свое время редактора журнала «Русское Дело», Сергея Федоровича Шарапова, имевшего свои мастерские сельско-хозяйственных орудий.

Карточка—довольно большого размера; по обеим сторонам ее помещены портреты жениха и невесты, а в середине такой текст:

«Бракосочетание
вдовы потомственной дворянки Александры Иосифовны Макарской и потомственным дворянином Сергеем Федоровичем Шараповым, свободным от первого брака с г-жею Коравко в силу утвержденного св. Синодом постановления Московской Духовной Консистории, состоится 4 июля 1908 года, в 6 часов вечера, в приходской церкви села Заборья, откуда новобрачные направятся в собственное имение — сельцо Сосновку.

Наиболее удобные поезда для гостей: выходящий из Москвы в 9 час. утра (приходит на стан. Мещерск Москов.-Брестской ж. д. в 3 ч. 34 мин. дня) и выходящий из Вязьмы в 11 час. 35 мин. утра (приходит на ст. Мещерск в 12 час. 6 мин. дня) по Петербургскому времени. —

Экипажи на станцию будут высланы».

Но такая карточка является исключением, — больше подобных карточек мне не приходилось видеть.

Венчание всегда происходило в приходе жениха. Отец жениха недели за две—за три сообщал приходскому духовенству о дне венчания и давал сведения, кто на ком женится. На этом основании дьякон после обедни в праздничные дни делал огласку о предстоящей свадьбе. Такие огласки должны быть сделаны три раза.

Перед самым днем венчания дьякон приезжал в дом жениха и записывал в книгу необходимые сведения о бракосочетании. Этот процесс назывался «обыском»; за него дьякону полагался подарок — платок и известная сумма денег.

К малосостоятельным дьякон не ездил на дом, а запись в книгу производилась в церкви перед венчанием.

Считалось необходимостью, чтобы жених и невеста в этом году были у исповеди, а если они этого не сделали, то должны перед венчанием исповедываться и причаститься.

Накануне дня венчания в доме невесты назначался девичник и прием женихом приданого; на эту церемонию приглашались только близкие родные да молодежь со стороны невесты и жениха.

День девичника начинался с того, что с утра невеста с подругами и свахой отправлялись в баню. В богатых купеческих домах это делалось так: сваха отправлялась вперед и нанимала в банях хороший, просторный номер и там приготовляла привезенные с собой закуски, сласти и легкое вино.

Невеста приезжала с подругами уже в приготовленный номер.

Вечером происходил прием приданого; приезжал жених с родителями и самыми близкими родными, привозил невесте в подарок свадебную шкатулку, в которой находились следующие вещи: веер, перчатки, пудра, духи, мыло, помада, носовой платок, иногда бинокль и свадебные туфли.

Интересную картину представлял дом невесты в этот вечер — по всем комнатам было расставлено и разложено приданое — все на виду: белье перевязано цветными шелковыми ленточками, шубы с отвернутыми полами, чтоб был виден мех, коробка с золотыми и бриллиантовыми вещами раскрыта.

Отец с матерью жениха принимали все вещи по росписи и все это тут же укладывалось в сундуки, при этом в углы сундуков клались баранки и серебряные или золотые монеты. Когда все было уложено, сундуки запирались и ключи передавались жениху; вещи начинали выносить в приготовленные фуры, при этом подруги невесты садились на сундуки и требовали выкупа — жених должен был откупаться деньгами. Фуры не выпускались со двора дворниками, которые стояли у ворот и до тех пор не отворяли их, пока не получали выкуп.

В день венчания жених с невестой ходили в свои приходские церкви к обедне, а некоторые отправлялись в Кремль и там прикладывались к мощам и служили молебны.

В этот день жених с невестой говели: им никакой еды кроме чая не давали.

Перед венчанием в дом жениха приезжали его шафера — их обыкновенно было двое; они были одеты по парадному — во фраках, белых перчатках и в цилиндрах. Узнавши, что жених готов к от’езду, они отправлялись известить об этом невесту и привозили букет цветов, а невеста прикалывала к фракам шаферов маленькие букетики цветов флер-де-оранжа.

Узнавши что и невеста готова к от’езду, шафера возвращались к жениху и вместе с ним отправлялись в коляске в церковь. Родители благословляли жениха иконой, но сами не присутствовали при венчании.

Шафера старались устроить так, чтобы жених первым приехал в церковь.

Как к дому жениха, так и к дому невесты кареты и коляски приезжали заранее. Карета под невесту отличалась от других по своему устройству и внешнему виду и была похожа на царские кареты: — размером она была больше, чем обыкновенные кареты, снаружи имела золотые украшения, а внутри обита белой шелковой материей, закладывалась она 4-мя, а иногда 6-ю лошадями.

В последние годы перед революцией эти кареты освещались электричеством и даже на гривах лошадей горели электрические лампочки.

Жители местных околотков толпами собирались около свадебного поезда и около церкви, стараясь попасть в нее и посмотреть на венчание, но на богатых многолюдных свадьбах в церковь пропускали только по билетам; контролерами были городовые местного полицейского участка, а для порядка и «для чести» иногда приглашались конные жандармы.

На богатые свадьбы приглашались лучшие соборные протодьяконы и известные хоры певчих. Церковь была в полном освещении — горели все паникадилы.

При входе жениха в церковь, хор встречал его особым песнопением. Венцы, возложенные на головы венчающихся, шафера все время держали.

Надо заметить еще одну примету: в туфли, в которых невеста шла под венец, клались серебряные монеты: эта примета, как и баранки в сундуках, обозначала будущую жизнь новобрачных — сытую и богатую.

После венчания новобрачные и близкие родственники заезжали не надолго в дом жениха, а оттуда уже ехали на бал.

На балу новобрачных встречали собравшиеся гости; они стояли в большом зале, разделившись на две стороны: — по одну — мужчины, по другую — женщины.

По приезде на бал, новобрачных отводили в отдельную комнату и подавали им закуску, так как они целый день постились. Закусивши, они появлялись перед гостями в общем зале, там протодьякон с певчими провозглашал им многолетие. После чего лакеи разносили на подносах бокалы шампанского, которым поздравляли новобрачных.

После этого, под оркестр музыки начинались танцы, открывали их новобрачные, идя в первой паре.

Между тем официанты на серебряных подносах разносили гостям чай. В столовой были накрыты столы с разнообразными закусками, винами, водами. Молодежь танцевала, а пожилые люди начинали подходить к столам. Танцы сменялись один другим: распорядители-шафера каждый раз об’являли название танца и давали знать музыкантам, помещавшимся на особых хорах.

Выпив и закусив, пожилые усаживались за зеленые столы, приготовленные в особых карточных комнатах, и начинали излюбленную купечеством игру в стуколку.

Во время бала новобрачная несколько раз удалялась в комнату-будуар и там переодевалась в разные платья.

Во время вечера официанты беспрерывно разносили гостям кофе, шоколад, фрукты и разные сласти. Закуски на столах тоже менялись: — подавались разварные рыбы, горячие окорока ветчины, пирожки с зернистой икрой…

Иногда в программу бала вставлялись плясуны — исполнители русских плясок, — специально приглашенные за плату.

Они одевались в русские костюмы — шелковые цветные рубашки, плисовые шаровары, лаковые сапоги и круглые с павлиньими перьями шапочки.

Под утро часа в 4 начинали накрывать столы для ужина. Для того, чтобы придать особый шик ужину, у каждого прибора клалось особо отпечатанное меню и програма музыкальных номеров.

В меню и музыке старались дать что-нибудь иностранное.

Вот точная копия сохранившейся у меня карточки, на одной стороне которой напечатано меню кушаний, а с другой — музыкальная программа:

«Ужин
Ноября 1-го 1910 года.

1) Консоме—Барятинский.
Бафер де Педро.
Пирожки: — Риссоли-шассер.
Тарталетки Монгля.
Стружки перигор.
Валованы финансьер.
2) Шофруа из перепелов с Страсбургским паштетом.
Соус провансаль.
3) Осетры а-ля Русь на Генсбергене.
Соус Аспергез.
4) Пунш мандариновый.
5) Жаркое:
Фазаны китайские.
Рябчики сибирские.
Куропатки красные.
Пулярды французские.
Цыплята.
Салат ромен со свежими огурцами.
6) Саворен с французскими фруктами.
7) Mes amis.
Ананасы, фрукты, конфекты.

А программа музыки, которая играла во все время ужина, следующая:

1) Свадебный марш. Соч. Мендельсона.

2) Увертюра Бандитенштрейхе. Соч. Зуппе.

3) Вальс. Соч. Вальдтейфиль.

4) Попури из оперы «Фауст». Соч. Гуно.

5) Прелюдия из оперы «Кармен». Соч. Бизе.

6) Дивертисмент. Соч. Рем.

7) Венгерские танцы. Соч. Брамса.

Во время ужина лакеи, по заранее составленному списку, провозглашали здравицы новобрачным, их родителям, близкой родне и всем гостям.

Часам к 6 утра бал кончался. Новобрачные уезжали в одной простой карете, — не той, в которой невеста ехала к венцу, — а за ними разъезжались гости.

У выхода стояли официанты и держали подносы с налитыми шампанским бокалами. Каждый уходящий гость брал бокал, пригубивал шампанское и клал на поднос «чаевые» деньги.

На другой день новобрачных поздравляли с законным браком служащие: они вскладчину покупали пару белых гусей, перевязывали им шеи розовыми ленточками и подносили их молодым хозяевам.

К вечеру новобрачные ездили с визитами к близким родственникам и уважаемым гостям, при этом они развозили с собой в карете коробки конфект и дарили эти конфекты при каждом визите, а их отдаривали золотыми и серебряными вещами.

На этом и кончалась свадебная церемония.

В тех же самых домах, где происходили свадебные балы, справлялись и поминки более зажиточных людей.

Но были еще дома при некоторых из московских кладбищ, специально отдаваемые под поминальные обеды; эти дома считались дешевыми и в них справляли поминки люди среднего класса.

Почти все или, по крайней мере, большинство населения Москвы не принадлежало к коренным москвичам, население составилось из пришлых людей; и вот эти пришельцы в Москву, умирая в ней, имели обыкновение завещать похоронить себя на кладбищах у тех застав, от которых дороги ведут на их родину, и по которым они пришли в Москву. Так на Пятницком и Лазаревском кладбищах хоронились Ярославцы и тверитяне; на Дорогомиловском—урожденцы Можайского, Рузского и Верейского уездов.

В этом желании — похорониться поближе к родным местам, оправдались слова поэта:

И хоть бесчувственному телу
Ровно повсюду истлевать,
Но ближе к милому пределу
Мне все б хотелось почивать…

Именитое купечество и люди ученые хоронились на кладбищах при московских монастырях — Донском, Новодевичьем, Симоновском, Даниловом, Покровском и прочих.

А артисты московских театров — большею частью на Ваганьковском кладбище.

Москвичи вообще любили помянуть своих покойников.

Поминальные обеды справлялись с особым ритуалом: прежде всего на них присутствовало духовенство, которое перед обедом читало положенные молитвы, служило «литию» и благословляло «яству и питие», которыми обильно были уставлены столы. Меню поминальных обедов состояло из рыбных кушаний, особенно если поминки приходились в постные дни недели или посты.

Первым блюдом подавались блины с зернистой икрой, а кончился обед киселем с миндальным молоком.

По окончании обеда духовенством опять служилась лития, заканчивавшаяся «вечной памятью», которую пели все присутствующие, после чего разносился в стаканах мед-сыта.

Похоронную процессию всегда сопровождала толпа нищих, родственники покойного везли с собой целые мешки медной монеты и во всю дорогу до кладбища раздавали их нищим.

Богатые же купцы устраивали поминки, заказывали обеды для бедных в ночлежных домах или раздавали подаяние на дому.

Когда в начале 80 годов умер богатый купец Губкин, родные его вздумали раздавать подаяние на дому.

Двор дома Губкина на Рождественском бульваре до того был переполнен нищими, желающими получить подаяние, что было задавлено несколько человек, и весь бульвар запружен желающими пробраться во двор, чтобы получить довольно крупное подаяние, кажется, по рублю: конная и пешая полиция едва разогнала толпу…

Подводя итоги, я могу сказать, что все описанное мною классы москвичей, происходили из крестьянства: — пришельцы в Москву из деревни пристраивались к мастерству, к торговле, и те, которые были покрепче характером, посмекалистее, наживали деньги и из простых мастеровых становились хозяевами, порывали связи с деревней, приписывались в мещане, а из торговцев-прикащиков — выходили купцы; Морозовы, Карзинкины, Рябушинские, Бахрушины и многие другие имели свои корни в деревне; — они сами, или их деды и прадеды пришли из деревень с катомками и в лаптях, а потом сделались миллионерами, но в нравственном развитии, в привычках, в быту они оставались неизменными, только столичная жизнь отшлифовывала их внешне.

Я записал то, что мне пришлось видеть, слышать и пережить и что сохранила мне память в течение более полувека, — я описал ушедший быт московских людей — из которых состояло большинство населения, — рабочих, мастеровых-ремесленников, торговцев и купцов.

Москва. 1927 г.

Visits: 79

Иван Белоусов. Ушедшая Москва (1)

От редактора. Воспоминания Ивана Алексеевича Белоусова (1863 — 1930) написаны не в эмиграции — в советской России, однако с любовью и уважением описывают прежнюю Москву. В 1927 году такое еще могло пройти через советскую цензуру…


Записки-воспоминания о быте московских мелких ремесленников, мастеровых,служащих, торговцев, мещан, купцов.

От автора

При составлении своих записок-воспоминаний об Ушедшей Москве, я никакими источниками не пользовался и записывал только то, что видел, слышал и пережил и что сохранилось у меня в памяти. Поэтому мои записки не носят исследовательского характера, а представляют лишь личные мемуары о прожитой сознательной жизни в Москве более чем за 55 лет.

Ушедшая Москва

Людей всегда интересовало прошлое. Но то, что ушло от нас в глубь веков, мало оставило ясных следов отдаленной человеческой жизни.

Мы — люди живущие теперь, восстанавливаем прошлую жизнь по тем немногим остаткам, которые сохранились от разрушения временем. Эти остатки, может быть самые незначительные, — при тщательном изучении их, дают нам картину прошлой жизни, — они оживляют прошлое, несмотря на то, что являются, может-быть, только куском металла, камня, остатком ткани, письменами или устной передачей сказки, былины, песни, предания…

Для изучения прошлого человек употребляет все свои силы, все свое дарование: — археолог занимается раскопками и собиранием предметов древности, художник изображает жизнь в картинах, музыкант — в музыке, ученый — в исследовании древних рукописей, письмен, писатель — в слове, в художественном описании текущей жизни, памятуя что:

«Река времен в своем стремлении
Уносит все дела людей.
И топит в пропасти забвения
Народы, царства и царей».

Памятуя это, и бытописатель заносит в свои записи то, что видел, пережил и что слышал от достоверных людей, и это, как и художественное описание, живет дольше камня и металла и прочнее их. Жизнь, как бы она ни была незначительна, описанная подробно и правдиво, представляет интерес и приносит пользу будущим поколениям при изучении прошлого.

Основываясь на последнем предположении я берусь записывать то, что видел, что запечатлелось в моей памяти с самого начала моей сознательной жизни, а моя жизнь протекла в Москве, — я в ней родился 27 ноября ст. ст. 1863 года, вырос и в ней доживаю, никогда, никуда не отлучаясь.

По общественному положению я принадлежу по деду и отцу к крестьянскому роду, но в деревне, кроме временных побывок, никогда не жил; отец также ушел из деревни и был в Москве мелким ремесленником, — он в год моего рождения имел небольшую портновскую мастерскую. Круг его знакомых состоял из ремесленников, мелких торговцев, служащих, мещан, купцов — с этой стороны мне и знакома московская жизнь с самого начала 70-х годов, т.-е. почти 60 лет, — с этой стороны я и берусь описывать ее.

***

Когда я гляжу на Москву последних дней, и сравниваю ее с Москвой до революционного периода, я вижу как изменилась она в бытовом, торгово-промышленном и производственном отношениях и даже во внешнем виде; особенно резко это произошло сравнительно за небольшой период времени — за 10 — 15 лет.

Этот период времени слишком близок к нам,— его многие переживали и он у многих на памяти. Но если взять Москву за полвека или несколько более тому назад, какою она сохранилась в моей памяти, то в ее быту, даже во внешности можно увидеть то, что знакомо и известно очень немногим, тем более новому, молодому поколению.

Я пережил три царствования, начиная с Александра II, но по рассказам стариков в моей памяти сохранились бытовые черты и «Николаевских времен», т.-е. царствования Николая I. Эти «Николаевские времена» отражались в архитектуре зданий, особенно казенных, которые все почти были построены в ложноклассическом стиле и окрашены в желтую краску. Еще много было зданий в стиле Ампир от времени Александра I.

При Александре II Москва в архитектурном отношении мало изменилась, чувствовалось только тяготение к русскому стилю, а при Александре III этот ложно-русский стиль был выявлен в самых широких размерах — все общественные постройки производились только в этом стиле: — Исторический музей, Городская дума. Городские ряды и мн. друг. При Николае II пошло декаденство, модерн. Особенно в это время было много построено московским купечеством домов – особняков в этом стиле: на Спиридоновке, Воздвиженке, Никитской, Поварской…

В характере архитектуры Москвы сказывался и характер ее правителей.

***

Мастерская моего отца находилась в Зарядье на углу Псковского и Мокринского переулков, в доме Варгина, — того самого Варгина, который был крупным поставщиком провианта и аммуниции на армию в 1812 г. Впоследствии я слышал от отца, что этого поставщика Варгина по доносам и клеветам предали суду за то, что он будто бы поставлял негодную аммуницию и недоброкачественный провиант на армию. Но Варгин был честнейший человек и патриот и не только сам не брал взяток, но и другим чиновникам не давал брать.

Впоследствии Варгин был оправдан, освобожден из Петропавловской крепости, куда он был заключен, и ему были возвращены все имения и дома, а домов у Варгина было несколько, — ему принадлежало владение, на месте которого теперь находится Малый театр, открытый в 1824 году; огромный дом на Ильинке, который Варгин пожертвовал Серпуховскому обществу, так как Варгин был уроженец г. Серпухова; дом этот назывался «Серпуховским подворьем».

Между прочим, в этом в доме 1870 — 80 гг. находился часовой магазин Калашникова, у которого много лет служил приказчиком Михаил Алексеевич Москвин — отец известного теперь артиста Художественного театра Ивана Михайловича Москвина, — он и жил в этом доме.

Лубянки; дом был сломан до революции и на его месте построено здание, в котором теперь находится Комиссариат Иностранных дел и стоит памятник Воровскому. В неизменном виде находится дом на Тверской улице, против бывшего губернаторского дома, ныне Московского Совета и дом в Зарядье, в котором я родился.

Все эти дома перешли в наследство племянникам Варгина. В зарядском доме жил управляющий Варгина; отец мой был с ним дружен. Этот управляющий подарил моему отцу картуз из настоящего морского котика, камышевую трость с сердоликовым набалдашником, украшенным золотом и пистолет с длинным дулом, — такие пистолеты прежде употреблялись для дуэлей, — все эти вещи принадлежали поставщику Варгину и были им подарены своему управляющему.

Картуза отец не носил, так как он был меховой, — отец же носил только суконные картузы и никогда не надевал ни шляп, ни шапок. Картузы у него были летом — на одной подкладке, а зимой — на подкладке с ватой.

Из варгинского картуза отец сделал мне шапку, которую я носил много лет. Пистолет в кожаной кобуре лежал убранным в шкафу и служил мне игрушкой, но играл я им, изображая не то разбойника, не то какого-то героя, когда отца не было дома: — хотя этот пистолет не был заряжен и, кажется, испорчен, — отец из боязни не позволял мне до него дотрагиваться.

В 1881 году, после убийства Александра II, отец испугался, что имеет огнестрельное оружие, немедленно отнес пистолет в полицию и отдал его квартальному.

Когда мне исполнилось восемь лет, отец вздумал обучать меня грамоте. Дома до восьми лет меня никто не обучал, и я не знал ни одной буквы. Да и обучать было некому,— отец был полуграмотный, а мачеха совершенно неграмотная.

Отец отвел меня к дьячку своего прихода — «Зачатие св. Анны». Дьячок не сам обучал грамоте,— этим делом занималась его жена. Обучение шло сначала по церковно-славянски, а потом уже учили гражданскую грамоту. Азбуку мы учили с указками, эти указки так были распространены, что продавались не только в писчебумажных магазинах, но имелись и в овощных лавках.

Буквы и склады — двойные и тройные, — мы повторяли за своей учительницей хором, водя по азбуке указкой. Как трудно давалась эта наука можно было судить по тому, что листы азбуки после изучения ее оказывались насквозь продырявленными.

Я вспоминаю одного ученика — сына булочника из Замоскворечья — ему так трудно давалась азбука, и так он ее возненавидел, что проходя по Москворецкому мосту, утопил книжку в Москве реке.

Обучившись кое-как читать и писать, я был отдан в учебу к дьячку нового типа — псаломщику из семинаристов,служившему при церкви Николы-Красный Звон в Юшковом переулке между Ильинской и Варваркой.

Псаломщик должен был подготовить меня к поступлению в Городское училище, куда отец решил меня определить по совету кого-то из знакомых.

В то время начальных казенных училищ было очень мало — пути-дороги к свету простому люду были преграждены, и гимназии, пансионы, университеты были доступны только привилегированному классу; кухаркиных детей, мелких ремесленников и крестьян туда не допускали, а для московских мещан было специальное училище — Мещанское училище у Калужских ворот, содержимое на средства Купеческого общества.

Ближайшее от нас городское училище находилось в Ипатьевском переулке, близ Варварки, помещалось оно в здании старинной постройки и называлось «Первое Московское городское училище по положению 1872 года». Училище считалось 3-классным, но курс его был 6-летний, так как в каждом классе имелось по два отделения — младшее и старшее, как отдельные классы. В это училище ученики принимались по экзаменам и только грамотные. Псаломщик подготовил меня в старшее отделение 1 класса, куда я и поступил в 1875 г. Окончил я это училище в 1880 г. с наградой. В награду я получил книгу, насколько помнится, хрестоматию Поливанова — «Золотая грамота». Но в других училищах давали награду по выбору — или книгу, или сапоги.

По окончании учения, я стал помогать отцу в его деле и рос среди мастеровых. У отца всегда было 6 – 7 мастеров и 5 — 6 учеников. Ученики привозились в Москву из близ лежащих к ней уездов и смежных губерний. У каждой местности были свои излюбленные ремесла или промыслы, — так, тверитяне доставляли учеников в сапожные мастерские; ярославцы отчасти тоже шли в сапожники, но большей частью в трактирщики и мелкие торговцы; рязанцы в портные и картузники; владимирцы — в плотники и столяры.

Между хозяином и отцом ученика заключалось домашнее условие, письменное, а чаще устное, по которому хозяин брал ученика на выучку на 5 — 6 лет. В это время хозяин обязывался содержать ученика, давать ему в год одну пару сапог, две пары белья и какую-нибудь одежонку и то осеннюю, а зимнюю должен был справлять отец ученика. Но чаще всего ученик во все время обучения обходился одним полушубком, в котором был привезен из деревни.

По выходе из учения, т.-е. по прошествии 5 — 6 лет, хозяин обязывался наградить ученика 15 — 20 рублями и прилично одеть его.

Вновь приведенного ученика начинали постепенно приучать к делу — говоря, например, о портных, его сажали на каток, низкие, сплошные нары, немного более аршина от полу, — и учили его сидеть по-портновски, — «Сложа ноги калачиком». Хозяин покупал ученику наперсток и иголки. Наперсток надевался на средний палец, который должен был быть в согнутом положении, а к этому привыкать было довольно трудно, поэтому согнутый палец связывался какой-нибудь тесемкой, или узкой полоской материи. Так ученик привыкал владеть наперстком и иглой.

Первое время ученикам давали очень легкую работу: — распороть старые вещи, предназначенные для перелицовки, выдергивать заготовочные нитки из сшитых вещей, сшивать куски меха.

Первым долгом вновь привезенному ученику давалось прозвище, судя по наружности, по местности, откуда он привезен — «Кривой», «Рябой», «Ежик», «Пузырь», «Лодырь», «Косопузый», — последнее прозвище давалось рязанцам, — и тогда имя ученика в обиходе совершенно исчезало до известного времени, — и именно до окончания учения.

По окончании учения, бывший ученик, ставший мастером, «на выходе» устраивал «спрыски», т.-е. угощал старших мастеров вином и чаем, и с того времени какой-нибудь «Ежик», или «Лодырь» становился Иваном Ивановичем, или Василием Ивановичем.

«Спрыски» полагались не только с вышедших из учеников, но и всякий, вновь принятый хозяином мастер, обязан был устроить эти «спрыски» для мастеров, в среду которых он вступал.

***

Над вновь приведенным учеником старые мастера любили подшутить.

— Эй, Косопузый, — скажет мастер, — вот тебе две копейки, беги в овощную лавку, купи там «поросячьего визгу».

Недавно попавший в Москву мальчик, ничего не подозревая, бежал в лавку и спрашивал на две копейки «поросячьего визгу».

Молодцы-лавочники знали в чем дело и больно дергали мальчика за прядь волос у затылка, мальчик начинал визжать, кричать от боли, и наконец, вырывался и ни с чем возвращался в мастерскую. Мастера были довольны удавшейся шуткой.

Обязанности учеников, кроме обученья ремеслу, состояли в следующем: на каждый день из них назначались дежурные-«дневальные», которые обязаны были вставать раньше других, подметать пол, выносить мусор, колоть дрова и приносить их для «жаровни». Жаровня — железный закрытый шкаф с внутренней плитой, где в портновских мастерских разогревались утюги.

Мастер выбирал себе в подручные какого-нибудь ученика, — если мастер был «крупняк», т.-е. умеющий шить крупные вещи—сюртуки, пальто, шубы, — то его ученик выходил «крупняк», а если попадал в подручные к «мелочнику», т.-е шившему мелкие вещи — брюки, жилеты, то и ученик выходил или брючником или жилеточником.

Ученик был в полном распоряжении мастера,— он приказывал подавать ему все, что было нужно для работы: утюги, колодки, щетки, нитки. И в тоже время ученик служил посредником между мастером и хозяином, — он то и дело бегал в хозяйскую выпросить шелку, гарусу, ниток, пуговиц, ваты и др. прикладу.

Иногда ученику приходилось бегать к хозяину по нескольку раз за одним и тем же делом: мастер пошлет ученика выпросить пуговиц на пиджак, мальчик бежит к хозяину:

— Дяденька, пожалуйте Егору Ивановичу пуговиц на пиджак.

— Сколько? — спрашивает хозяин.

— Он не сказал.

— Поди спроси.

Мальчик бежит к мастеру, спрашивает, прибегает к хозяину, докладывает:

— Восемь.

— Да какой пиджак-то? Я забыл что-то — кому он шьет пиджак.

Мальчик опять бежит в мастерскую, узнает, говорит хозяину и, наконец, получает пуговицы…

Кроме обязанностей по мастерской, ученики были в полном распоряжении хозяйки: она посылала их за покупкой провизии, иногда заставляла няньчить детей. Ученики помогали кухарке отвозить и полоскать белье в реке, кололи и приносили дрова для печки и таскали ведрами из бассейна воду.

В то время бассейн в Зарядье находился в Зарядском переулке, спускающемся от церкви Варвары-мученицы вниз к Мокринскому переулку. Если подниматься в гору по Зарядскому переулку, то бассейн находился у стены второго от угла дома по левой стороне и представлял вид раковины, приделанной к стене. Вода в бассейн шла из Мытищинского водопровода. Из этой раковины обыватели брали воду, черпая ее ведрами.

Кстати надо заметить, что зарядские хозяйки брали воду для солки огурцов из колодца в Знаменском монастыре, — вода там была соленая. Не знаю, существует ли теперь этот колодезь…

Вообще ученики в работах по хозяйству принимали большое участие, — они целый день были в беготне — мастера то и дело посылали их то за водкой, то за закуской, то за табаком.

В Зарядьи было множество овощных лавочек и торговцев разными Местными припасами, — к ним-то и бегали ученики за покупками закусок…

***

Зарядье — местность лежащая ниже Варварки, граничащая со стороны Москвы-реки Китай-городской стеной с Проломными воротами, состояла из сети переулков — Псковского, Знаменского, Ершовского, Мокринского, Зарядского и Кривого. Вся эта местность была заселена мастеровым людом; некоторые дома сплошь были наполнены мастеровыми: тут были портные, сапожники, картузники, токари, колодочники, шапочники, скорняки, кошелевщики, пуговичники, печатники, — печатавшие сусальным золотом на тульях шапок и картузов фирмы заведений.

В моей памяти Зарядье в начале 70-х годов прошлого столетия наполовину было заселено евреями.

Евреи облюбовали это место не сами собой, а по принуждению: в 1826 — 27 гг. евреям было позволено временное жительство в Москве, но этим правом могли пользоваться только купцы—торговцы, которым, судя по гильдии, дозволялось проживать от одного до трех месяцев. Кроме того, они могли останавливаться только в одном месте — именно в Зарядье на Глебовском подворьи.

Таким образом это подворье, существующее доселе, являлось «Московским Гетто». *) Впоследствии на этом подворье была устроена синагога; а к концу 70-х годов в Зарядье было уже две синагоги, и вся торговля была в руках евреев.

*) Строго изолированное место, где позволялось жительство евреям.

Некоторые переулки представляли собой в буквальном смысле еврейские базары, ничем не отличающиеся от базаров каких-нибудь захолустных местечек на юге, — в «Черте оседлости». Торговки-еврейки с местными припасами и разным мелким товаром располагались не только на тротуарах, но прямо на мостовой. По переулкам были еврейские мясные, колбасные лавочки и пекарни, в которых к еврейской пасхе выпекалось огромное количество «мацы» — сухих лепешек из пресного теста—опресноков. Зарядские еврейские пекарни выпекали «мацу» не только для местного населения, но отправляли ее в другие города.

При мясных лавках имелись свои резники, так как по еврейскому закону птица или скот должны быть зарезаны особо посвященными для этого дела людьми—резниками.

Резники существуют и до сего времени — я недавно видел на Валовой улице на воротах одного дома вывеску, с надписью: «резник такой-то»…

Много было в Зарядье и ремесленников-евреев, большей частью они занимались портновским, шапочным и скорняжским ремеслом.

Главное занятие скорняков-евреев состояло в том, что они ходили по портновским мастерским и скупали «шмуки». «Шмук» на языке мастеровых означал кусок меха или материи, который мастер выгадывал при шитье той или другой вещи.

Чтобы получить «шмук», мастер поступал так: он смачивал слегка квасом и солью мех, растягивал его в разные стороны, отчего размер меха увеличивался, и мастер срезал излишек по краям узкими длинными полосками, которые и скупались скорняками-евреями; они сшивали полоски в целые пластинки и продавали их в меховые старьевские лавочки на Старой площади.

Еще эти скорняки занимались тем, что в мездру польского дешевого бобра вставляли седые полосы енота или какого нибудь другого зверька, от этого польский бобер принимал вид дорогого камчатского бобра…

Несмотря на то, что владельцами домов были известные богачи, как Варгин, Берг, Василенко, Толоконников, сами они не жили в этих домах, которые были построены специально для сдачи мелкому ремесленнику или служащему люду, и тип построек был самый экономный: для того, чтобы уменьшить число лестниц и входов, с надворной части были устроены длинные галереи или, как их называли, «галдарейки». С этих «галдареек» в каждую квартиру вел только один вход.

На «галдарейках» в летнее время располагались мастеровые с своими работами: сапожники сидели на «липках» и стучали молотками, евреи-скорняки делали из польских — камчатских бобров, или сшивали лоскутья меха, хозяйки выходили со своим домашним шитьем, — около них вертелась детвора. А по праздникам на «галдарейках» собирались хоры и пелись песни…

В темных, грязных подвалах Зарядских домов ютилось много гадалок; некоторые из них славились на всю Москву и к ним приезжали погадать богатые замоскворецкие купчихи. Такие «известные» гадалки занимали прилично обставленные квартиры и занимались своим ремеслом открыто, благодаря взяткам полиции, которая по закону должна бы преследовать их.

Мелкие гадалки имели своих зазывальщиц, — они стояли у ворот и предлагали прохожим погадать у их хозяек.

Особого антагонизма между взрослым русским и еврейским населением не было в Зарядье, но зато мальчики — ученики разных ремесленников — не давали прохода еврейской детворе; от них доставалось и взрослым евреям: бывало, ни один ученик-ремесленник не пропустит мимо себя еврея, чтобы не крикнуть ему в след слово: «С хреном» или «П-п-пр-у-у».

Не знаю, откуда получилось «С хреном». Существует много догадок о происхождении этого неприятного для евреев слова, но все рассказы, которые я слышал, не дают полного, исчерпывающего об’яснения. Между прочим рассказывали такую версию, когда-то давно, может быть, в начале XIX века, один еврей-поставщик «живого товара» в московские трущобы — привез из провинции целую кибитку молодых девушек, тщательно укрыв их в кибитке, а в то время у застав стояли патрули и проверяли все, что привозилось в Москву. Вот патруль и спрашивает еврея:

— Что везешь?

— Я везу хрен, — с хреном приехал в Москву,— отвечал поставщик «живого товара». С этих пор и установилась эта кличка, существовавшая очень долго.

Второе слово «П-п-пр-у-у», я думаю, произошло от того случая, когда в Москве был громкий процесс, в котором были замешаны три богатых еврея — крупных поставщиков на казну, один из них, насколько мне помнится, был Малкиэль. Тогда в одном из юмористических журналов, в «Будильнике» или «Развлечении» была помещена каррикатура — на ней были изображены все эти три еврея, запряженные тройкой, в кореннике был Малкиэль. Подпись под этой каррикатурой была «П-прр-у-у».

Интересную картину представляло Зарядье в один из осенних еврейских праздников, когда они по закону должны были итти на реку и там читать положенные молитвы.

С молитвенниками в руках, в длиннополых, чуть не до самых пят, сюртуках, в бархатных картузах — вот такого же фасона как носят теперь, из-под которых выбивались длинные закрученные пейсы, евреи толпами шли посредине мостовой — в этот день им запрещалось ходить около домов, потому что у стен копошилась нечистая сила. Набережная Москвы реки против Проломных ворот в этот день была сплошь унизана черными молящимися фигурами.

Перед праздником пасхи набережная реки у спусков к воде наполнялось еврейскими женщинами, моющими посуду.

По закону, стеклянная посуда, употребляемая на пасхе, должна была три дня пролежать в воде; но в то время, которое я помню, этого не делалось, а просто ходили на реку и там мыли посуду.

Медная и железная посуда очищилась огнем, а фарфоровая, глиняная и деревянная — совсем выносилась из дома и убиралась в сараи. У более богатых людей этот сорт посуды к каждой пасхе заменялся новой.

Женщины-еврейки в этой церемонии не принимали никакого участия, они даже и вообще не принимали участия в богослужениях в синагогах.

Праздники евреями соблюдались очень строго, никакой торговли и работы в эти дни не было; с вечера пятницы шумное, суетливое Зарядье затихало — переулки были пустынны. В каждом доме приготовлялся ужин, за который усаживалась вся семья; на столах в особых высоких подсвечниках горели свечи, зажигаемые только в праздники. Ужинали, не снимая картузов; так молились и в синагогах.

Если какой-нибудь русский из любопытства заходил в синагогу, его просили не снимать картуза.

Днем в субботу сидели дома, с утра читали священные книги, а к вечеру шли гулять. Излюбленным местом прогулок был Александровский сад.

В дни «Кущей», после осеннего праздника, когда евреям по закону нельзя было принимать пищу в закрытых помещениях — строились временные из легкого теса длинные сараи, покрытые вместо крыши ветвями елок, так что сквозь них было видно небо.

Принятие пищи в этот праздник евреям дозволялось только вечером — после заката солнца. И вот в эти сараи-кущи собирались со всего дома для вечерней трапезы все жильцы-евреи.

Богатые евреи имели в своих квартирах особые помещения, над которыми в праздник «Кущей« раскрывалась крыша и отверстие застилалось ветвями ельника.

***

В Зарядье в то время было много «головных» лавок в которых вываривалось разное «голье» — легкое, сердце, печенка, горло, рубец и целые головы крупного скота, из которых получалась «щековина».

Всю эту снедь из головных лавок раскупали оптом лотошники и продавали с лотков в розницу.

Чтобы горячее «голье» не остывало, оно покрывалось на лотках тряпками. Можно было купить на копейку, на две печенки и легкого с горлом, но были и более дорогие продукты, так, например, состоятельные мастера иногда посылали учеников прямо покупать в головные лавки обрезков кожи и жира с окороков ветчины: таких обрезков менее, как на пятачек, не отпускали. Там же можно было купить кость от окорока, которая, судя по остаткам содержимого на ней, стоила от 10 до 15 копеек. С этой кости нарезалось довольно порядочно ветчины, конечно, жилистой и заветренной. Такие закуски на языке мастеровых назывались «собачьей радостью».

Иногда и ученики позволяли себе удовольствие купить на 2 — на 3 копейки закуски; для этого употреблялись деньги вырученные от продажи лоскутьев. Надо заметить, в портновских мастерских всегда было много обрезков от материи, из которой шились вещи. Эти кусочки сукна, драпа, трико собирались учениками и продавались лоскутникам, платившим по 4 — 5 копеек за фунт. Лоскутники, большей частью евреи, перепродавали эти лоскутки более крупным скупщикам, а те отправляли их на суконные фабрики, где из них вырабатывался так называемый «кноп» — шерстяная пыль, употребляемая для выделки дешевых сортов сукна, трико и драпа. Таких фабрик особенно много было в Лодзи, почему лодзинские суконные изделья считались низкосортными…

***

В Зарядье славилась головная лавка Кастальского; при этой лавке имелась комната в виде столовой, где можно было получить на 10 — 15 коп. горячей ветчины, мозгов и сосисок, а в посты — белуги или осетрины с хреном на красном уксусе; к закускам подавалась сайка или калач.

Ветчиной Кастальский славился, и многие москвичи заказывали у него окорока к пасхе. Окорок к пасхальному столу у москвичей считался необходимостью, как к рождеству поросенок.

Был и другой поставщик ветчины на купечество, это — «Арсентьич»: у него в Черкасском переулке на Ильинке был трактир. Ветчина «Арсентьича» по своему засолу и выдержке славилась даже за пределами Москвы.

Кроме поименованных «радостей», к услугам мастерового люда на улицах стояли и другие торговцы — рубцами, завернутыми в трубки и обвязанными мочалой, горячими кишками, начиненными гречневой кашей и обжаренными в бараньем сале.

Все эти снеди продавались в мясоеды, а в посты торговцы выходили с гороховым киселем, вылитым и застуженным прямо в лотках. С лотков продавались гречневики или как их произносили: «грешники», они выпекались из гречневой муки, в особых глиняных формочках. Гречневик представлял из себя обжаренный со всех сторон столбик высотою вершка в два; к одному концу он был уже, к другому — шире.

На копейку торговец отпускал пару гречневиков, — при этом он разрезал их вдоль, и из бутылки с постным маслом, заткнутой пробкой, сквозь которую было пропущено гусиное перо, поливал внутренность гречневика маслом и посыпал солью.

Гречневики были вкусны в горячем виде, холодные же служили торговцам для другой цели, — они из них устраивали особую игру; игра эта состояла вот в чем: на лотке был вырезан кружек: вершка в два в диаметре; в середину этого кружка ставился гречневик широким основанием книзу; сверху на гречневик клалась копейка: надо было ударить ножом по гречневику так, чтобы он вылетел из кружка вместе с копейкой. Игра эта требовала особой сноровки и расчета силы удара, потому что гречневик большей частью от удара вылетал, а копейка падала в кружок — это означало проигрыш и копейка поступала в пользу торговца. Если же копейка вылетала из кружка, играющий получал бесплатно гречневик.

В посты — особенно великим постом, – было много торговцев блинами. Их выносили из пекарни наложенными стопками на небольшие ручные лоточки ничем не прикрытые, — от них валил пар и прельщал покупателей луковым запахом.

В скоромные дни блины выносились в закрытых ящиках, скоромные блины были выпечены с яйцами и смазаны топленым маслом. Те и другие блины стоили по 1 копейке штука.

Все эти торговцы имели стоянки в таких местах, где было больше мастерового люда, или около стоянок ломовых извозчиков, — на углах переулков, на площадях и около питейных заведений, т.-е. кабаков, где всю эту снедь покупали на закуску заходившие в кабаки, в которых водка продавалась «распивочно и на вынос», — как значилось на вывесках этих кабаков, — так можно было подойти к стойке и за пятачок выпить стакан водки. Закуски во многих кабаках не полагалось никакой, кроме кусочка черного хлеба с солью, но к настойкам и наливкам давались на закуску крохотные мятные прянички.

Эти прянички напомнили мне мое детство, — когда мне было 6 — 7 лет, отец брал меня по субботам с собою в баню: ездили мы всегда на извозчике. Против нашего дома, на углу Псковского переулка, имел стоянку извозчик Юрцев; летом он крестьянствовал в деревне, а по зимам приезжал в Москву извозничать. Такие извозчики назывались «зимниками» и «кашниками».

Юрцев был небольшого роста добродушный старичок, и лошадка у него была небольшая крестьянская. Все зарядские жители знали Юрцева, и он знал всех, нанимали его не торгуясь, и он не брал лишнего: из Зарядья до Суконных бань, около Каменного моста ему платили двугривенный, за эту же цену он отвозил и обратно, дожидаясь на банном дворе, пока седок вымоется в бане.

Бывало выходим мы из бани, Юрьцев увидит нас и кричит: «здесь я — пожалуйте. С легким паром».

Садимся в санки, едем по Софийской набережной, по дороге свертываем в переулок, который ведет на Болотную площадь, — в этом переулке находилось распивочное питейное заведение, — подъезжаем к нему; отец с Юрцевым уходят в заведение, а я остаюсь караулить лошадь. Сижу в санках, держу узелок с бельем, завязанным в ситцевый платок, и веник, которым отец парился в бане.

Отец всегда привозил из бани веник для домашних надобностей — пол выметать. Веники продавались в банях по копейке штука. Через минут 10 отец с Юрцевым выходили из заведения и выносили мне несколько мятных пряников.

Мы ехали по Софийской набережной, я сидел рядом с отцом. Воротник моей шубы был поднят и сверху повязан ситцовым платком, чтобы не простудиться.

Когда проезжали мимо большого дома Кокоревского подворья, я наблюдал, как в окнах нижнего этажа отражаются огоньки зажженных керосиновых ламп в уличных фонарях; огоньки тянулись длинной лентой и то поднимались, то опускались…

***

Мастера и ученики ходили в баню через каждые две недели. Хозяева выдавали ученикам по 5 копеек на баню и покупали мыла. Мастера ходили в баню за свой счет.

Бань, расположенных по Москве-реке, было несколько — кроме Суконных бань, за Каменным мостом на набережной около построенного после Храма Спасителя, существовали старинные бани купца Горячева, которые в 80-х годах назывались Каменновскими.

В то время местность около этих бань была совершенно неблагоустроенной: стояли какие-то низкие полуразвйлившиеся здания с подозрительного типа трактирами и питейными заведениями — притонами людей подозрительной репутации. Берег реки не был еще обложен гранитом. Местность эта называлась «Волчьей долиной», по ней в позднее время обыватели боялись проходить.

При впадении реки Яузы в реку Москву и до сих пор стоит низкое каменное здание, в котором помещались Устинские бани. Еще были бани у Бабьегородской плотины. Когда-то существовали бани у Москворецкого моста, я сам не помню, но мне рассказывали, что в этих банях мужчины и женщины мылись вместе.

В самом центре города находилось несколько бань: на месте теперешних Центральных бань находились Китайские бани, а против них, где теперь построено огромное здание — бывшая гостиница «Метрополь», Челышевские бани. Сундуновские бани, на Неглинном проезде, построены генералом Ганецким — героем Русско-Турецкой войны 1877 года. Это владение принадлежало Фирсановой, мужем которой был Ганецкий. Новые Сундуновские бани построены на месте старинных бань, носивших то же название.

Каменновские бани отличались тем, что из них в летнее время по крытому ходу можно было попасть прямо на Москву-реку в специально для моющихся выстроенные купальни. Зимой же из горячей бани был выход на особый, огороженный забором дворик, куда крепкие натуры москвичей прямо с полка выбегали охладиться прямо на снег.

Большинство моющихся в банях мочалок с собой не приносило, а находило их там же, в банях; те же, кто вымылся, оставлял мочалки для других. В горячих банях были устроены полки для парящихся и каменка с раскаленными камнями, на которую парящиеся плескали воду из шаек, — вода на горячих камнях быстро испарялась и наполняла баню горячим паром. Иногда так наподдадут пару, что дух захватывает, а какой-нибудь москвич, любитель попариться, забирается на самый верх, под потолок, хлещет раскрасневшееся, потное тело горячим веником и кричит: «Поддай еще парку-то».

В горячих банях стояли чаны с холодной водой, которой окачивались парящиеся.

Следует отметить особенность обстановки прежних бань. Бани разделялись на простонародные и дворянские: в простонародных банях сиденья для раздевания были жесткие, шайки для мытья простые деревянные одноручные; в дворянских же — шайки были двухручные, окрашенные масляной краской, а в последнее время из оцинкованного железа, сиденья в раздевальнях — мягкие, покрытые белыми простынями.

Кроме того, все стены в раздевальнях дворянских бань были расписаны пейзажами, с причудливыми замками с фонтанами, садами с необыкновенными деревьями или сценами из охотничьей жизни — охотой на медведей с рогатиной, на львов, тигров и др. сюжетами.

Меня, мальчика, эти картины очень интересовали, и я всегда с большим удовольствием собирался с отцом в баню.

В московских банях существовал такой обычай: в начале масляной недели раздевальщики поздравляли своих посетителей с широкой масляницей, и поздравления эти происходили не просто, — раздевальщики подносили посетителям специально приготовленное в роде макета, изображение масляничного гулянья: на доске были устроены из ваты снежные горы, обсаженные по сторонам елками, восковые фигуры людей уселись в санках и катятся с горы. Внизу, под горой стоит кукольный домик с вывеской «Свидание друзей», это — питейное заведение, около которого с гармониками пляшут разгулявшиеся на маслянице фигурки людей.

В некоторых банях был еще такой обычай поздравления: к выпарившемуся в бане посетителю раздевальщики подходили со стаканом кваса на подносе и поздравлениями «с легким паром и с широкой масляницей».

Перед рождеством банщики поздравляли посетителей с другим макетом, изображавшим «Вертеп», в котором родился Христос.

Посетители клали «чаевые» деньги прямо в «снеговые горы» или в «вертеп».

Раздевальщики были и мозольными операторами.

— Ну-ка, порежь мне мозоли, — скажет выпарившийся в бане. Раздевальщик приносил табуретку, ставил на нее зажженную свечу, посетитель клал ногу на табуретку, как на операционный стол, и раздевальщик начинал бритвой срезать мозоли.

Банщики знали всех своих посетителей, и если кого не замечали в банях перед масляницей или перед Рождеством, ходили к ним поздравлять на дом. В богатых купеческих домах им выносили на кухню угощение с вином и «чаевые» деньги. К раздевальщикам присоединялись и парельщики, у которых в дворянских банях были свои места с легкими тростниковыми подстилками, на которых они мыли посетителей за особую плату — за 10 — 15 копеек.

Плата же в банях взималась по размерам: в простонародных — 5 копеек, в дворянских — 10 копеек.

Говоря о банях, следует вспомнить и о купальнях — их в летнее время на Москве-реке было много, — большинство из них находилось около мостов: Каменного, Москворецкого, Крымского, Краснохолмского, Бородинского в Дорогомилове и около Устинского моста.

Купальни были также простонародные и дворянские с платой от 3 до 10 копеек.

Дворянские купальни отличались чистотой раздевален, были просторней и украшены живыми цветами вокруг купальни.

При купальнях, как и при банях, имелись отдельные номера.

На окраинах города у спусков к реке москвичи купались прямо с берега. В таких местах особенно много было купающихся в летние праздничные дни.

***

Кроме разносчиков пищевых продуктов, обслуживающих мастеровых, на улицах можно было встретить продавцов кваса и вареной груши: на лотках горкой была наложена груша и тут же стоял боченок с квасом; по зимам эти разносчики развозили свой товар на маленьких санках, выкрикивая: «вот квас и груша вареная»!

По летам приезжали из Владимирской губернии клюквенники. Клюкву разносили в круглых лубяных лукошках, и чтобы она была холодная, клали в нее лед. Накладывали клюкву на маленькие глиняные блюдечки и поливали жидким медом. Блюдечко клюквы стоило 1 копейку и являлось действительно прохладительным средством в жаркие летние дни.

Эти разносчики так рекомендовали свой товар: «Владимирская, крупная, отборная, самая холодная клюква»!

Осенью клюкву продавали с возов вместе со свежими орехами.

***

Кроме головных лавок в Зарядье было много пирожников — одни из них выпекали жареные пирожки с самой разнообразной начинкой: в мясоеды — с мясом, с ливером, с капустой-яйцами, с молочной кашей, с творогом, а в постные — с рисом-рыбой, с капустой — луком, с грибами, с вареньем. Такие пирожки стоили 5 копеек пара. Выпекались еще подовые пирожки с мясом, с рисом, изюмом, с творогом и небольшие пирожки, в роде ушков, начиненные мясом с луком; эти пирожки разносились в особых ящиках, внутри которых находились металлические бачки, — в них-то в растопленном горячем масле и плавали эти пирожки.

Торговец прямо руками доставал их оттуда и подавал покупателю. Пирожки эти были очень маленькие, но вкусные и продавались по одной копейке. Очень были распространены пирожки-расстегайчики, в скоромные дни они выпекались с мясом—луком, а в постные — с кусочками белуги, семги и с жирами, т.-е. с молоками; начинка лежала незакрытая тестом; пирожок как будто был расстегнут, отчего и получил свое название. Расстегайчик клался на блюдечко, посыпался солью, перцем, смазывался несколькими каплями масла и заливался подливкой из рыбного или мясного бульона, который держался в особых металлических луженых кувшинах с узким и длинным горлышком. Кувшины закутывались тряпками, чтобы подливка не остывала. Расстегайчики продавались по 1 копейке и по 2 копейки, смотря по величине.

Торговля расстегайчиками сохранилась и до сего времени, точно так же как и торговля пышками, которые жарились на постном масле и посыпались сахарной пудрой.

Но пирожки мало употреблялись мастеровым людом, и пирожники относили свой товар в торговые места — на Ильинку, Варварку, в Старые ряды. Пирожники имели стоянку, главным образом, около столбов, колонн, находившихся у Ножевой линии, в Старых рядах, как раз против памятника Минину и Пожарскому.

Я помню Старые ряды, которые находились там же, где теперь выстроены новые ряды.

Ряды разделялись на Верхние, Средние и Нижние. Верхние ряды занимали пространство между Никольской и Ильинкой. Средние — между Ильинкой и Варваркой, а Нижние — спускались от Варварки вниз к Зарядью, в них преобладали юхотные торговли купцов Бахрушиных, Жемочкиных, Нюниных. Нижние ряды соприкасались с Москворецкой улицей, на которой были сосредоточены торговли воском и восковыми свечами, шорным товаром и семенами. На Москворецкую улицу из Нижних рядов выходил Медовый ряд.

Старые ряды представляли из себя мрачное здание с массой торговых помещений в лабиринте линий — именно рядов, носивших название по тому ряду товаров, которые в них продавались.

Правда некоторые ряды, сохранившие свое название с отдаленного прошлого, в последнее время не торговали теми товарами, от которых получили свое название — так «Ножевая линия» вела торговлю модными и галантерейными товарами.

Эта линия лет 50 тому назад, когда в Москве еще не было пассажей, служила излюбленным местом для московских купчих, покупавших там модные товары. И приказчики этой линии были особые, — они не одевались в длинно-полые—«русские» сюртуки и в сапоги с высокими голенищами «бутылками», не носили картузов с лаковыми козырьками, — они одевались по-модному: носили брюки на выпуск, шляпы котелками и в большие праздники даже надевали цилиндры.

Типы этих приказчиков описаны в известной комедии-водевиле: «Жених из Ножевой линии». Остальные ряды до последних дней сохранили свое первоначальное название по роду товаров: — «Суровской», «Скобяной», «Игольный», «Сундучный», «Москательный», «Панской», «Игрушечный», «Шелковый».

Все помещения в рядах не имели отопления, и там по зимам можно было наблюдать сцены, не раз изображенные на картинах наших художников: купцы, одетые в лисьи шубы, у своих лавок играют в шашки, или потешаются над разорившимся и впавшим в нищету своим братом-купцом — типом Любима Торцева.

В крепкие морозы приказчики устраивали в рядах своеобразную грелку: они брали длинную, толстую веревку, ухватывались за ее концы и тянули друг к другу. Только в последнее время в некоторых торговых помещениях стали устраиваться небольшие застекленные теплушки, обогреваемые лампами.

Но к Верхним рядам на Ильинке примыкали другие ряды, помещения которых отапливались, почему и ряды назывались «Теплыми»; в них были сосредоточены торговли богатых фирм мануфактуристов, шелковых фабрикантов, золотых и серебрянных изделий, меховщиков, а на самой Ильинке в небольших помещениях сидели менялы, операции которых, главным образом, состояли в размене купонов и серий с досрочно обрезанными купонами. Менялы были очень богатые люди и почти все скопцы.

На Никольской улице, кроме букинистов, сосредоточивших свои торговли у Владимирских ворот, было много магазинов парчевыми товарами и церковной утварью.

По рядам ходили разносчики и носили на головах лотки с горячей ветчиной и телятиной, выкрикивая: «кипит телятина». Продавались яйца в смятку, сухари, баранки; особенно славились «чуевские городские сухари». Ходили пирожники с пирожками. Все это употреблялось, большей частью, приказчиками, хозяева же ходили завтракать в трактиры — к Бубнову, находившемуся в Теплых рядах, и к Лопашеву — на Варварку. Когда же в купечестве стали исчезать типы Островского и появилось новое, молодое купечество, оно стало посещать завтраки в Славянском базаре (гостинице, находившейся на Никольской улице и обставленной по европейскому образцу).

Летом по рядам ходили квасники с стеклянными кувшинами со стаканами, продавали клюквенный и лимонный квас. Но особенными квасами и кислыми щами славился Сундучный ряд, где из квасов на первом месте стоял яблочный квас.

Рано утром, когда многие торговли не были открыты, в рядах можно было видеть разносчиков с длинными узкими лотками на головах; они не выкрикивали свой товар, а молча подходили к запертым лавкам, спускали с головы лоток, резали на нем мелкими кусками мясо, завертывали в бумажку и подсовывали под затвор запертой лавки. Это — кошатники—торговцы мясом для кошек.

Многие торговцы имели в своих лавках кошек, — вот их-то и кормили кошатники. По абонементу, месячное прокормление кошки стоило 60 — 75 к.

И теперь существуют (кошатники), которые не только доставляют корм кошкам, но могут доставить по заказу любую кошку.

Старые ряды представляли собой действительно настоящие лабиринты: неопытный человек, попавший в них первый раз, мог легко запутаться и не скоро выбраться, благодаря тупикам, образовавшимся оттого, что многие ряды, как я это помню, в конце 70-х годов пришли в ветхость и стали разрушаться, поэтому проходы по ним были закрыты.

Меня, мальчика лет 9 — 10, отец часто посылал в ряды за покупкой портновского приклада, и я иногда запутывался в рядах, не находя выхода, и вместо того, чтобы выйти на Ильинку, выходил на Никольскую и оттуда уже по Красной площади выходил на Москворецкую улицу и Мокринским переулком попадал в Зарядье.

Когда закрыли Старые ряды и предназначили их к сломке, торговли из них были переведены во временные ряды, построенные из волнистого железа на Красной площади. Когда же были выстроены новые ряды, то временные ряды были перенесены на Болотную площадь, где в настоящее время сосредоточены рыбные, фруктовые и овощные торговли.

В летние месяцы, когда начинают поспевать ягоды, Болотная площадь превращается в ягодный рынок. Подмосковные крестьяне привозят сюда целые воза клубники, крыжовника, смородины, вишни. Вишня, главным образом, привозится из местности около Воробьевых гор, где почти в каждой деревне есть большие вишневые сады.

***

«Городом» на языке москвичей называлась та часть Москвы, которая заключала в себе торговые ряды и прилегающие к ним улицы — Ильинку, Варварку, Никольскую и Москворецкую. Между прочим, на Москворецкой улице находился «Ямской приказ» — это очень старое здание, расположенное в середине Москворецкой улицы по правой стороне ее, если итти от собора Василия Блаженного к Москворецкому мосту. «Ямской приказ» был заселен кимряками-сапожниками, кустарями-одиночками или работавшими по два, по три вместе. В одном помещении находилось несколько хозяйчиков-кустарей.

Когда в «Ямской приказ» являлся покупатель, на него со всех сторон набрасывались продавцы и тянули покупателя всякий к себе, расхваливая свой товар.

Когда же из ремесленной или городской Управы являлся чиновник для проверки промысловых свидетельств, то он никак не мог отыскать хозяев.

Вообще при проверки промысловых свидетельств у всех мастеровых ремесленников происходили любопытные сцены: как только в какой-нибудь дом, заселенный ремесленниками, появлялся чиновник для проверки числа наемных рабочих у того или другого хозяина, во всем доме начиналась тревога: хозяева, чтобы уменьшить число рабочих, начинали их всячески прятать — портные залезали под катки, сапожники выбегали в сени и прятались по чуланам, залезали на чердаки, на крыши… Когда чиновник уходил, все успокаивалось и мастера принимались за работу…

Обувь в «Ямском приказе» вырабатывалась самая дешевая; судя по ценам, качество ее было не высоко. Бывало так: купит покупатель сапоги, наденет их, пойдет домой и, не доходя до дому, у него отваливались подметки…

Все же этот дешевый товар находил в Москве много покупателей. Как теперь многие производства снабжают своих рабочих спецодеждой, так и прежде многие хозяева держали рабочих с условием выдавать им обувь, — вот эту обувь и покупали в «Ямском приказе», так как дешевле нигде нельзя было достать.

Дешевым теплым товаром производилась торговля еще около Кремлевской стены, — вниз от Спасских ворот к Москве-реке стоял ряд палаток с чулками, варежками, шарфами, фуфайками ручной вязки. Торговки этим товаром тут же и изготовляли его, сидя за вязанием у своих палаток. Некоторые торговки продавали свой товар с рук и ходили обвешанные чулками, шарфами, платками.

Между прочим, следует отметить один обычай, существовавший до последнего времени, — это обнажать голову, проходя Спасские ворота. Этот обычай касался только одних Спасских ворот, в другие же ворота входили в Кремль с покрытыми головами.

Об’яснялся этот обычай разными легендами: одна из них говорит о том, что при избрании на царство царя Михаила Романова, когда он с боярами выходил на Красную площадь через Спасские ворота, держа в руках свечу, то эта свеча в воротах сама собой зажглась. Как эта легенда связалась с обычаем обнажать головы — мало понятно.

***

Работа в мастерских начиналась в 5—6 часов утра. Хозяин вставал раньше всех, выходил в мастерскую и начинал будить мастеров. Проснувшись и умывшись, мастера уходили в трактир пить чай, а ученики прибирали мастерскую,—чая им не полагалось.

В конце 60-х годов в Зарядье не было ни одного дешевого трактира; единственный близлежащий трактир находился по ту сторону Московорецкого моста, в доме Горюнова, рядом с домом Ланина.

Утренний чай был на хозяйский счет, но некоторые хозяева поили мастеров чаем дома. После утреннего чая работа производилась до 12 часов дня. Ровно в 12 часов обедали: — ученики собирали настол, — резали ломтями хлеб, клали ложки и приносили из кухни в большой деревянной чашке еду, которая в скоромные дни состояла из щей и каши. Мясо из щей разрезалось на мелкие куски и опускалось в чашку. Сначала выхлебывали только жидкость, а потом, по знаку старшего мастера, который стучал ложкой по краю чашки, начинали таскать говядину, при этом следили, чтобы кто-нибудь не выловил двух кусков сразу. Кашу ели с растопленным салом.

После обеда работали до 4-х часов, и снова шли в трактир, но на этот раз уже на свой счет, для этого дневальный ученик отправлялся к хозяину просить денег на чай. Придет ученик в хозяйскую и начнет рапортовать:

— Дяденька, пожалуйте мастерам на чай, — Василию Кривому, Тимофею Ивановичу по гривеннику, Ивану Хромову — 15 копеек, а остальным по пятачку.

Хозяин требовал об’яснения, — почему это Хромову нужно 15 копеек.

Мальчик бежал в мастерскую, спрашивал у Хромова, тот об’яснял что ему нужны деньги на баню или на табак.

Хозяин выдавал деньги, брал длинную узкую книжку и записывал в нее забор денег мастерами.

В 10 часов ужинали и ложились спать на том же катке, на котором работали. Спали вповалку, но у каждаго была своя постель, — подушка с засаленной, годами нестиранной наволочкой, какая-нибудь войлочная подстилка и грязное ситцевое одеяло.

Все это утром свертывалось, завязывалось и убиралось под каток.

Работы в мастерских до 10 часов вечера производились не вовсе время года, — работали до 10 часов от сентября до пасхи. После пасхи, пока было светло, работали до 10 часов, а в августе в начале сентября, когда дни становились короче, сидели только до темна, огня не зажигали. Ужинали рано, после ужина спать еще не хотелось, от нечего делать рассказывали друг другу сказки, или какие-нибудь случаи из своей жизни — большей частью приключенческого и таинственного характера. Я любил слушать эти рассказы и сказки, — бывало убежишь из своей комнаты, ляжешь с мастерами на катке и слушаешь стариков-мастеров о том, что им приходилось видеть в Москве в прежнее время.

Они рассказывали, как преступникам, осужденным на вечную каторгу, объявлялся приговор; для этого преступника из Бутырской тюрьмы привозили на Болотную площадь; его сажали на черную телегу, в середине которой была прикреплена стоймя доска с сидением, на это сидение сажали преступника задом к лошадям; прикручивали ему руки к доске, а на грудь вешали черную доску, на которой белыми буквами была написана вина преступника: — «убийца», «грабитель», «растлитель» и проч. За телегой ехала карета с прокурором; кругом телеги—конные солдаты с обнаженными саблями…

На Болотной площади был выстроен эшафот; привезенного вводили на него, прокурор читал акт обвинения и приговор суда, после этого приговоренного заковывали в кандалы и ссылали в Сибирь…

Рассказывали, как преступников прогоняли «сквозь строй», наказание это производилось на самом месте преступления.

Один мастер рассказывал, как он видел наказание за грабеж на берегу Москвы реки, около Тайницкой башни, — там было совершено ограбление. Преступник был пойман, судим, — его приговорили к сотне ударов, для этого солдаты, находившиеся в Кремлевских казармах, приготовили пучки тонких, гибких прутьев и с этими пучками были выведены на набережную, расставлены в два ряда, на расстоянии шагов трех друг от друга, человек по 15-ти в каждом ряду. Обе руки преступника привязывались к ложу ружья, за дуло брались два солдата и вели наказуемого между двух рядов солдат.

Как только преступник подходил к первому солдату, тот ударял его по спине прутьями, рубашка была с него снята, — второй солдат делал то же. Когда кончался ряд, спина наказуемого взбухала, чернела, а при обратном прохождении она уже была вся в крови, и кровь брызгами разлеталась от ударов.

В концах рядов стояли солдаты с тазами воды, разбавленной уксусом, они обмакивали тряпки в эту воду и смывали кровь со спины наказуемого. И все это делалось под барабанный бой.

Конечно, такие острые зрелища ярко запоминались теми, кому их приходилось видеть, и рассказывались они с мельчайшими подробностями, от которых мне — мальчику было жутко…

Рассказывали старые мастера и о том, как чумаки привозили на волах соль из Крыма; останавливались они на «Соляном дворе», около Болотной площади; а на самую Болотную площадь приезжали сибирские крестьяне и привозили целые воза мороженых рябчиков и другой дичи. Они распродавали привезенный товар вместе с лошадьми и повозками, оставляли себе только часть лошадей и на них уезжали к себе домой.

А лошадей обыкновенно продавали на «Конной площади» близь Калужских ворот,— там продавцами и покупателями были главным образом цыгане, которые покупали бракованных лошадей, исправляли их известными только им способами и продавали за хороших…

Перед рождеством «Конная площадь» превращалась в мясной базар; — туда целыми тушами привозились свиньи, поросята, баранина и битая мороженая птица.

Цены были дешевле лавочных, почему московские хозяйки ездили туда закупать мясо на праздники.

Рассказы стариков ярко запечатлелись в моей памяти, — но когда я начал учиться и поступил в Городское училище, то и сам принимал участие в беседе с мастерами, — читал им Некрасова «Кому на Руси жить хорошо», «Мороз—Красный нос», «Коробейников». Мастерам очень нравился Некрасов, они запоминали многие места из поэм.

Может быть это был один из тех путей, по которым Некрасовские стихи входили в народ в форме песен…

***

В первой половине сентября у мастеровых происходили «засидки», т.-е. начинали работать по вечерам с огнем до 10 часов вечера.

«Засидки» происходили у разных ремесленников в разные числа сентября, но большинство из них было приурочено к 8-му сентября, — к празднику рождества богородицы.

С утра ученики приготовляли убранные на лето лампы,—мыли их, протирали зонты от пыли, чистили щетками-ершами стекла; эти щетки назывались еще «султанами». Бывали при этом инциденты: — одно, два стекла оказывались разбитыми, ученики заявляли об этом хозяину, тот ругался, но в своих интересах покупал новые стекла.

Вечером в день «засидок» одна из ламп в мастерской зажигалась и подвешивалась к потолку, во время же работы лампы спускались на толстых проволочных прутьях ниже к катку, — около них мастера усаживались в кружок. Все мастера и ученики были в сборе, — дожидались выхода хозяина.

Но вот из хозяйской начинали выносить «угощение»: — яблоки, нарезанный ломтями арбуз, хлеб, колбасу и четвертную водки; появлялся хозяин — становился перед иконой, перед которой была зажжена лампадка, и начинал истово креститься. Все следовали его примеру. Окончив молитву, хозяин наливал стакан водки, выпивал его и приглашал выпить мастеров, потом доставал кошелек, отсчитывал по 30 — 40 копеек, на каждого мастера, а ученикам по пятачку, — и уходил к себе на хозяйскую, где у него в этот день собирались гости.

Мастера допивали четвертную, отправлялись в трактир, а ученики доедали угощение, пили чай и садились играть в засаленные карты, — «в короли», «в свои козыри» или «по носам». Иногда затевали и денежную игру в «три листика» со ставкой по грошу.

Часа через два-три мастера по одному, по два начинали возвращаться в мастерскую, едва держась на ногах, ложились не раздеваясь на каток, или прямо засыпали на полу.

На другой день наступало похмелье, мастера начинали разыскивать деньги на водку, посылали к хозяину, он выдавал очень мало, или совсем отказывал в выдаче. Тогда начиналась ликвидация рубашек, сапог, пиджаков. Сейчас же ученик снаряжался к закладчице, а их в Зарядье можно было найти в каждом доме, — у них были целые склады заложенных вещей. Вещи принимались без всяких расписок и большинство из них не выкупались и оставались у закладчиц. У этих закладчиц всегда имелись готовые «сменки»: посылает какой-нибудь мастер заложить почти новые, крепкие сапоги, закладчица даст на смену сапоги похуже и рубль, полтора денег; когда эти деньги пропивались, первая «сменка» снова посылалась к закладчице, — она давала вторую «сменку» — еще похуже и уже несколько копеек денег.

Так доходило до того, что последней «сменкой» были опорки.

То же самое проделывалось с пиджаками и рубашками…

У других мастеровых, как, например, у столяров, ритуал «засидок» несколько отличался от прочих, потому что при столярной работе по вечерам употреблялись не лампы, а свечи, — сначала были сальные свечи, а потом стеариновые, называвшиеся «экономическими». Во время «засидок» у столяров, подсвечниками служила репа: в середине репы вырезалось отверстие, в которое вставлялась свеча. Также выходил хозяин, молился перед иконой, угощал мастеров водкой. Когда выпивали по первому стакану, то остатками капель водки гасили свечи, кроме одной. С этой свечей один из мастеров подходил к верстаку и наскоро делал деревянный подсвечник, – это считалось первой работой во время «засидок».

И снова зажигались свечи, наливалось вино в стаканы, и хозяин произносил назидательное слово, чтобы мастера успешнее работали зиму, себе на пользу и ему—хозяину не в убыток.

Пьянство после «засидок», продолжалось 3—4 дня, и когда все было пропито, мастера принимались за работу, а хозяин записывал в книжку прогульные дни и при расчете вычитал за них из жалованья.

Жалованье мастера получали от 5 до 15 рублей в месяц на хозяйских харчах и квартире, но к 80-м годам стала вводиться поштучная плата, поэтому первое время мастера разделялись на штучников и месячников.

Расчеты производились 4 раза в год, — перед пасхой, рождеством, масляницей и перед Петровым днем, когда большинство мастерового люда уезжало в деревни на праздники и на покос — летние крестьянские работы, после которых они возвращались в Москву только в середине августа.

Да и в Москве в летний период работы было не так много: помещики и богатые люди, приезжающие в Москву на зимний сезон, уезжали в свои имения, а большинство купечества и торгового люда уезжало на Нижегородскую—Макариевскую ярмарку.

При расчете мастеров с хозяевами происходили следующие сцены: хозяин сидит у себя в хозяйской и подсчитывает полученные за заказы деньги. Мастера толпятся в мастерской, переговариваются:

— Ну что-ж, — идти что-ль? — говорит один.

— Иди, иди — поощряют другие,— а потом и мы пойдем.

Мастер несмело входит в хозяйскую.

— В деревню что ли едешь? — спрашивает хозяин.

— Да надо с’ездить — на Фоминой вернусь…

— Знаем мы вас,— вернетесь! Жди вас!.. Видишь, какое тепло-то стоит, работа пойдет, летний заказ… — соображает хозяин.

— Да это, конечно, это так, — соглашается мастер, — только в деревне-то надо бы кое-что подготовить, — баба-то одна там с ребятишками.

— Ну, давай подсчитайся. Только на Фоминой обязательно приезжай, а то разочту совсем.

И хозяин берет длинную, узкую книжку, отыскивает страницу мастера и начинает на счетах подсчитывать забор денег.

— Ну вот, — говорит он, — к посту оставалось за тобой пять рублей, да звона сколько пятачков да гривенников нащелкал, да еще 4 дня прогулял. Дома, в деревне, говоришь, — нужда, хлеба нет, скотину кормить нечем, а сам тут каждый день чаи распивает…

Такую нотацию делает хозяин мастеру, в котором не очень нуждается. По подсчету мастеру приходится 4 — 5 рублей, а с такими деньгами ехать в деревню нельзя и вот со стороны мастера начиналось упрашивание денег вперед.

— Жена, ребятишки… Картошка нынче неуродилась… Ей-богу отработаю…

Божился мастер, но хозяин был упорен и никак не соглашался дать мастеру просимую сумму. Наконец сходились на 6 — 7 рублях. Мастер получал деньги, выходил в мастерскую и долго считал их, потому что в то время много ходило елизаветинского и екатерининского серебра; монеты были сделаны из мягкого металла и от хождения так стирались, что трудно было разобрать — какая монета двугривенный, какая четвертак; — ценность монет определялась по точкам на монетах, — если они сохранились и не стерлись: — 4 точки были на двугривенном и 5 точек на четвертаке.

В хождении были полтинники и рубли такие же стертые. Эти деньги назывались «слепыми».

Хороший, выгодный для хозяина мастер шел в хозяйскую смело и хозяин не отказывал в выдаче ему 15 — 20 рублей вперед.

После расчета мастера спешили закупить гостинцев для деревни, а если у кого был хороший заработок, то и подарков — ситцу, платков,

Почти каждый мастер увозил с собой в деревню лубочные картины. В 50 — 60 годах эти картины распространялись по деревням офенями; в 70-е же и 80-е года офени с лубочными картинами и книжками ходили по трактирам и мастерским, но главный рынок их был на Никольской улице у издателей Морозова, Леухина, Манухина, Абрамова, Коновалова и др. В то время, в первые годы своей деятельности, издателем-лубочником был и И. Д. Сытин.

Картины и книжки продавались в лавках этих издателей и под воротами.

Картины были «божественные», т.-е. духовного содержания, как напр., «Хождение души человеческой по мукам», «Смерть грешника», «Страшный суд», «Чудеса Николая-угодника», «Вид Афонской горы» и проч. Светские картины изображали современные события, или сцены тропических стран — охота на львов, тигров, слонов; были картины с сюжетами на русские песни: «Не брани меня родная», «Песня о Комаринском мужике»… К старинным лубочным картинам принадлежала: «Как мыши кота хоронили».

Особенно много выпускалось лубочных картин в Русско-Турецкую войну в 1877 году и в Русско-Японскую в 1904 году.

Кроме того, картинами духовного содержания торговали греки, которые были одеты в монашескую одежду и называли себя монахами с Афонской горы, — они ходили по домам с чемоданами, наполненными образками, крестиками, ладаном, пузырьками с деревянным маслом, серебряными кольцами с именами святых и прочими предметами святостей, якобы с «Афонской горы»; но почему то картины у них были в издании не наших московских лубочников, а варшавского изделия, и святые на этих картинах были католического образца.

Закупив гостинцы и подарки, мастера укладывали их в сумки и, перекинув их через плечо, отправлялись на вокзал.

Ученики также, хотя один раз в год, отправлялись в деревню. Особенно тянуло в деревню только что приведенных учеников, они еще не освоились с городом, у них еще были живы воспоминания о деревенской жизни, которая ярко вставала перед ними в такой праздник, как Пасха, когда в деревне начинала оживать природа.

За учениками приезжали родные и отпрашивали их у хозяина погостить в деревне неделю.

Хороших учеников, проживших 2 — 3 года, хозяин всячески поощрял, покупал им к празднику кумачевые рубашки, давал им денег на дорогу и отпускал в деревню. Делал он это из своей выгоды, чтобы удержать ученика до окончания срока учения, а то бывали такие случаи, что хороший ученик за год до окончания срока учения уходил от хозяина, у которого учился, и находил себе место за жалованье у другого.

Не редко ученики, привезенные из деревни, скучая по ней, совершали побеги домой. Это, конечно, могли делать только те, которые были привезены из близлежащих к Москве уездов. Но отцы вновь приводили их к хозяину. Более строгие хозяева тут же при отце задавали им порку.

Порки розгами вообще в мастерских происходили не редко, — пороли учеников за каждую провинность: иногда это делали сами хозяева, а иногда выискивались любители порки из мастеров.

На праздник в мастерской оставались только одни ученики, не отпущенные хозяином в деревню. Мастерская была прибрана, пол и каток вымыты, протерты стекла в рамах, на иконе висел новый венчик из бумажных цветов, зажжена лампадка. Вечером перед праздником хозяйка посылала кого-нибудь из учеников в лавку за деревянным маслом для лампад.

— Васька, — говорила она, — сбегай за деревянным маслом, — возьми полфунта за 7 копеек для мастерской и фунт за 25 копеек, да скажи, чтобы хорошего дали,— для хозяев, мол…

Всю пасхальную неделю никаких работ в мастерских не производилось. Единственным утешением учеников была игра в бабки, — это напоминало им деревню.

Вообще среди мастеровых игра в бабки в то время была очень развита. Бабки продавались даже в овощных лавках, — на копейку там давали 3 1/2 гнезда, т. е. семь бабок. Игры были «в загонки», «в кон за кон», «в каретку»…

В игре в бабки принимали участие и взрослые. В настоящее время игра в бабки совершенно исчезла. Большое удовольствие доставляло ученикам, жившим возле центра города, путешествие в Кремль. В таких случаях я всегда был их спутником. Мы лазили на колокольню Ивана Великого, — за это звонари брали по пятачку с человека, осматривали «Царь-Пушку» «Царь-Колокол», — слушали рассказы, собравшихся около него, как этот колокол упал с колокольни, своей тяжестью зарылся в землю и пролежал в ней много лет, а потом был вынут из земли и поставлен на каменный фундамент. Тут же около Царя-Колокола лежал и отбившийся при падении край его и огромный железный язык.

Ходили около арсенала, рассматривали пушки разных форм, отбитые у французов в войну 1812 г. Мы проходили близко к пушкам, всовывали в их дула руки; — медные пушки, разогретые весенним солнцем, были теплы снаружи, а из дул веяло холодом… Особенно поражала нас своим длинным дулом пушка «Единорог», стоявшая на углу Арсенала у Боровицких ворот, но, кажется, пушка эта не была отбита у неприятеля, а русского производства.

Нагулявшись по Кремлю, мы, через Тайницкую башню, на которой стояли пушки, стрелявшие в царские дни 101 выстрел, выходили на набережную Москвы-реки. По набережной было много торговцев праздничными товарами: орехами, подсолнухами, пряниками, леденцами, конфетами, — прозрачные, красного цвета леденцы имели форму петушков, казаков на конях и просто коньков. Пряники продавались разных сортов, — мятные, в форме пластинок, и круглые, мелкие вяземские и были еще пряники, выпеченные из пеклеванной муки, твердые и невкусные, имевшие форму узких пластинок вершка в два с половиной, их мало покупали для еды, но они служили для игры.

Игра в эти пряники состояла в том, чтобы игрок, ударивши этот пряник о край лотка, переломил его на две части. Дело в том, что пряники эти были или очень сухи, или очень волглы; в первом случае — пряник разлетался на несколько частей, а во втором — вовсе не переламывался. Игрок, переломивший пряник на две части, получал его бесплатно, а в других случаях проигрывал копейку. У Москворецкого и Каменного мостов стояли сбитеньщики. Сбитеньщик представлял из себя какого-то странного, вооруженного человека, — с одного бока у него висела на веревке связка калачей, с другого бока сумка с углями, спереди, в особо устроенном приспособлении в виде патронаша, находился ряд стаканчиков из толстого стекла, — такие стаканы с горячим сбитнем не обжигали рук. В руках сбитеньщик держал круглой формы самовар с ручкой. Сбитень продавался по одной копейке за стакан, приготовлялся он из патоки, но в прежнее время сбитень приготовлялся по особому рецепту, в состав которого входил мед, трава зверобой, шалфей, корни фиалки, имбирь, стручковый перец и другие пряности. Были специалисты, которые занимались приготовлением этого набора для сбитня…

Сбитеньщиков было особенно много в зимнее время около театров, — сбитнем грелись кучера, дожидающиеся выхода своих господ из театров.

***

Великий пост — самое деловое, горячее время, почти у всех мастеровых. Никогда ни к какому празднику не заказывалось и не покупалось столько вещей, как к пасхе.

Считалось обычаем обновить одежду именно на пасху.

В мастерских великим постом чувствовался деловой тон: как ни любили мастеровые петь песни, светские песни великим постом прекращались, дозволялось петь только духовные песни, — стихи про «Бедного и богатого Лазарей», про — «Алексея, божьего человека», и пр.; пение других песен считалось грехом.

Вообще религиозное настроение, хотя несознательное, а внедренное старым бытом, обычаями, преданиями, держалось в простом народе крепко. Примером может служить обычай — окунуться в прорубь на Москве реке, в день водоосвящения 6 января, в праздник Крещения. Это обозначало, очиститься от грехов, но такое купание предпринимали те, кто на святках рядился, т. е. надевал на себя маску, — «личину». А москвичи любили рядиться, а особенно купечество и не редко на улицах можно было встретить тройки с ряжеными, раз’езжающими по знакомым домам. Рядились и мастеровые, но не так богато и остроумно.

Вообще старые обычаи от отцов и дедов в московском купечестве держались крепко. Купцы любили покутить — с’ездить к цыганам, сытно поесть, выпить, строго соблюдая посты, и в то же время — обсчитать, обмерить, прижать кого-нибудь, как говорится «к стенке», «выворотить кафтан», т. е. не заплатить долгов.

И хотя купцы, с религиозной точки зрения, все это считали грехом, и таких грехов у них накапливалось много, но для того, чтобы откупиться перед Богом от этих грехов, у них было много и средств: они умели и попоститься во время, и помолиться, а капиталы дозволяли им делать добрые дела, вот отсюда-то и возникла широкая купеческая благотворительность.

Купец, живя и греша, чувствовал, что его счастье и благосостояние строятся на тех, кто слаб, беспомощен, несчастлив, и купцы не забывали этих несчастных, и как в старину цари московские в известное время сами посещали тюрьмы и раздавали подаяния заключенным, так и в купечестве сохранился обычай к большим праздникам посылать в тюрьмы и места заключения — подаяния, — чай, сахар, калачи эти подаяния привозились целыми возами.

В Москве существовало интересное место заключения — так называемая «Яма», помещавшееся около Иверских ворот, куда сажали несостоятельных должников. Купец, переведет на имя жены дома, имущество, останется как будто ни с чем и об’явит себя несостоятельным. Своих кредиторов пригласит на «чашку чая» и предложит им получить в уплату долгов гривенник, пятиалтынный за рубль. Иногда кредиторы согласятся на эту сделку, а иногда не согласятся, тогда дело передается в суд, суд об’являет его несостоятельным должником. Оставшееся имущество описывается и распродается, вырученные деньги распределяются между кредиторами, а купца-неплательщика сажают в «Яму».

Интересно отметить, что за содержание в «Яме» несостоятельного должника платили его кредиторы, так что от них зависело, сколько времени продержать в заключении неплательщика.

К праздникам и туда купцы посылали подаяние и даже более изысканное, — кроме калачей, например, на пасху, — куличи, окорока ветчины, памятуя, что эти «несчастные» были когда-то хлебосолами и широко угощали других…

+++

В Москве, говорят, сорок сороков церквей, и это близко к истине. Москвичи искони были богомольными людьми. Богачи московские проявляли особенную любовь к благолепию храмов, они делали вклады, вешали колокола, украшали храмы, содержали хоры певчих, приглашали в большие праздники в свои приходы знаменитых протодьяконов, славящихся своими голосами. Эти служители церкви были образованными людьми в музыкальном смысле. Из них в 80-х годах пользовался большой известностью и популярностью соборный протодьякон Иркутский, обладавший феноменальным голосом, а впоследствии — Розов, Шаховцев.

И в настоящее время есть такая знаменитость как Холмогоров, дьякон церкви Никиты-мученика на Гороховом поле. В такие праздничные службы храмы было переполнены не только своими, но и приезжими со всех концов Москвы — любителями церковного благолепия.

Многим монастырям купцы отказывали целые дома, которые назывались подворьями.

Прежнее правительство этих поклонников благолепия храмов и богатых жертвователей всячески поощряло наградами, — медалями, почетными званиями, а высшее духовенство благословением и грамотами.

Бывало какой нибудь ктитор храма, богатый купец, в большой праздник являлся в храм одетым в гражданский мундир с шитым золотом воротником и огромной медалью «за усердие» на яркой ленте, повязанной вокруг шеи. С большим серебряным блюдом шел он по церкви и с легкими поклонами подходил к прихожанам, за ним шел целый ряд сборщиков с кружкой «на украшение храма», потом пономарь, за ним просфирьня, звонарь и какая нибудь старушка из местной богадельни — прислужница при церкви: — она богатой купчихе и коврик подстелет под ноги и стульчик подаст, а по окончании обедни разнесет просфорочки…

Но московские купцы были не только благотворителями в церковной области, — они принимали участие и в городских, общественных делах, и на эти места их выдвигал, конечно, капитал, они были попечителями богаделен, школ, больниц, устроителями музеев, картинных галлерей…

В Москве таких учреждений множество, — одно Девичье поле — этот целый лечебный город может служить показателем, как благотворили московские купцы, не говоря уже о Третьяковской галлерее, Бахрушинском музее, Солдатенковском издательстве создавшими то, что не отыщешь и в Европе.

Много купечества было в Московской городской думе, но среди гласных думы были люди и другого сословия, — мещанства, ремесленников, имена которых были довольно популярны в Москве. Кто из старых москвичей не помнит гласного думы Давида Васильевича Жадаева, имевшего в Зарядье ящичную мастерскую. Или Николая Андреевича Шамина — скорняка по профессии. Он в полном смысле — прирожденный «мемориалист» и «любитель российской словесности»; ни одна юбилейная дата, того или другого писателя, ученого, общественного деятеля не проходила без того, чтобы Николай Андреевич не напоминал об этом Городской Думе. Он до сих пор здравствует и состоит председателем мемориальной комиссии при обществе «Старая Москва», и также предан своему любимому делу.

***

Но не одно московское купечество было проникнуто любовью к церковным службам и обрядам, и средний класс — ремесленники, мастеровые, мелкие торговцы считали своей обязанностью посещать каждый праздник церковные службы. Великим постом московские храмы были переполнены говельщиками. Более религиозные ремесленники хозяева посылали своих учеников говеть обыкновенно на первой неделе поста, когда в мастерских еще не так много было работы.

Около Москвы было несколько чтимых мест — монастырей, куда совершались паломничества. На первом месте стояла Троице-Сергиевская лавра, находящаяся в 60-ти верстах от Москвы.

Паломничество в лавру совершалось или по железной дороге или пешком. В последнем случае путешествие считалось подвигом и делалось «по обещанию» — одевали лапти, привязывали за плечи котомку, брали палку посошок и шли к «преподобному» с ночевкой на пути в какой нибудь деревне с таким расчетом, чтобы на другой день утром попасть в лавру к ранней обедне.

В Лавре две монастырских гостинницы —Старая и Новая, но они не могли вместить всех прибывающих богомольцев, поэтому в посаде почти в каждом доме отдавались комнаты для ночлега. Содержатели этих комнат к приходу каждого поезда из Москвы выходили к воротам своих домов и зазывали приезжих остановиться у них, расхваливая свои помещения.

По оврагу, не доезжая до Лавры, были расположены палатки—бараки, где выпекались блины и продавались разные закуски. Считалось обычаем в бытность в лавре, побывать в блинных палатках.

Но более состоятельные москвичи привозили с собой кулечки с закуской и выпивкой.

У московского купечества было большое знакомство с монахами; они посещали их кельи, где кроме душеспасительных бесед, можно было найти изрядные запасы наливок, настоек, приготовленных по монастырским рецептам.

Были и другие места, куда совершали паломничество москвичи, не менее популярные, чем Троице-Сергиевская Лавра, к ним принадлежал Хотьковский монастырь, находящийся в верстах в 10 по пути к Лавре. Старые москвичи считали долгом заехать сначала в Хотьково, поклониться отцу и матери преподобного Сергия, а потом уже и ехать в Лавру.

Савинский монастырь, основанный учеником Сергия—Саввой близ Звенигорода, находящийся в прекрасной местности; монастырь Николы Угреша; Косино недалеко от Москвы с целебными прудами, в которых купались богомольцы, ища исцеления от разных болезней; Екатерининская пустынь, Зосимова пустынь и другие.

Все эти места посещались москвичами большей частью в летнее время, когда богомолье соединялось и с прогулкой за город.

***

Москва, несмотря на то, что считалась столичным городом, во многом носила отпечаток провинции: существовала «Сенная площадь», куда подмосковные крестьяне привозили для продажи сено, овес, солому, так как многие москвичи, живущие на окраинах, имели своих коров, водили свиней, кур, гусей, уток, корм для них и покупался на «Сенной площади».

На «Конной площади» цыгане продавали лошадей со всеми приемами глухих провинциальных базаров и ярмарок. По улицам ездили огородники с овощами угольники с угольями, а на первой неделе великого поста начиная с «чистого понедельника» на всю неделю открывался грибной рынок. По левому берегу Москвы реки, между Москворецким и Устинским мостом стояли воза, главным образом с грибами — сухими, солеными и отварными и разными овощами — редькой, репой, морковью, луком, кочанной капустой.

В середине базара, около бывшего Воспитательного дома, в палатках торговали медом, изюмом, постным сахаром, яблочной пастилой. Тут же была торговля галантереей и палатки с ситцами, платками, а дальше к Устинскому мосту целые горы глиняной и деревянной посуды.

Торговцы баранками, выпечеными в провинции, над своими возами укрепляли на длинном шесте, вместо вывесок, огромную, в несколько фунтов баранку. У этих торговцев и в продаже имелись такие крупные баранки, что покупатели надевали их через голову на плечи и так разгуливали по базару.

В первые дни на этом базаре можно было встретить самую разнообразную публику: артистов и артисток московских театров, — они в это время были свободны, так как никакие спектакли на русском языке великим постом не разрешались, кроме итальянцев, которые играли в Большом театре.

Впоследствии спектакли были разрешены, кроме первой, четвертой и последней недели поста.

Гуляли по базару студенты университета, тогда носившие форму синих виц-мундиров с золотыми пуговицами, гимназисты, гимназистки, и пр. «чистая» публика, но преобладали замоскворецкие купчихи со своими дочками, приживалками, прислугой, — они приезжали на своих лошадях за покупкой великопостных продуктов.

Около открытых боченков с солеными и отварными грибами толпился народ,—пробовали красные боровые рыжики, белые отварные и синеватые грузди.

У встретившихся знакомых друг с другом хозяек только и разговору, что о грибах.

— Здравствуйте, — Маланья Ивановна, — с чистым понедельником вас!

— И вас так же, Марья Сидоровна, — а вы уже и грибков накупили.

— Накупила, матушка, накупила. — Грибки-то нынче кусаются.

— Все дорожает. Почем покупали-то?

— Да вот пробель по 40 копеек платила, а белые лопаснинские по шесть гривен заламывают. Желтяков для прислуги взяла по 30 копеек, ничего грибки-то, сухие.

— А соленых не покупали еще?

— За солеными завтра приеду, — а приторговалась, — белые отварные по 15 коп., грузди по той же цене, а рыжики по гривеннику — хорошие, — мелкие, по пуговке. Сам у меня очень грузди то обожает, с лучком да с маслецем — куда как хорошо, — после бани любит он закусить груздочками-то…

— Да разве вы, Марья Сидоровна, с маслом едите на этой неделе!

— Что вы, что вы, Маланья Ивановна! — За кого же это вы нас принимаете-то? На первой и последней отродясь масла не употребляем. Рыбу весь пост не едим, — только в благовещение разрешаем себе рыбки покушать, да в вербное икоркой балуемся…

— Ну, досвиданья, Марья Сидоровна! — Дай вам Бог великий пост в благочестии провести, поговеть в добром здоровьи и светлого Христова воскресенья дождаться…

— И вам того же желаю… Ну, досвиданья, досвиданья…

В чистый понедельник «на льду», — как в просторечии назывался этот грибной базар, — можно было встретить опохмелившихся мастеровых: — в этот день они не работали и тоже шатались по базару, пробовали грибы и мед, выковыривая его из боченков пальцами, но ничего не покупали, потому что деньги все были прожиты на маслянице, и только какой-нибудь мастеровой, у которого сохранился кое-какой остаток, покупал большую баранку, надевал ее на плечи и гулял с нею по базару, а потом шел в трактир и пил с этой баранкой чай.

Чай в то время подавали с постным сахаром, с медом или кувшинным изюмом, и даже по желанью с миндальным молоком.

***

Из населяющих Зарядье ремесленников великим постом особенно были завалены работой портные, сапожники, башмачники, картузники, токари, вытачивающие деревянные детские игрушки и щеточники, изготовляющие половые, платяные и сапожные щетки. У шапочников и скорняков работа прекращалась и они почти на все лето уезжали в деревню.

Прогулов у мастеровых в посту было меньше, но все же они случались: — какой-нибудь забулдыга придет в мастерскую и соблазнит кого-нибудь выпить. Такие типы среди мастеровых встречались нередко, — все они были хорошими мастерами, но ужиться на одном месте не могли и переходили от одного хозяина к другому, что им делать было легко, так как хозяева не давали им вперед денег. Мастерам же, которые должны были хозяину, переходить с одного места на другое было труднее: хозяева задерживали паспорта до уплаты долга.

Впоследствии было издано постановление, разъясняющее, что паспортов задерживать нельзя, а выданные вперед и не отработанные деньги с мастера можно взыскивать через мировой суд.

Но задержка паспортов долго еще практиковалась среди ремесленников…

Я знал одного такого забулдыгу-мастера, которому дали прозвище — «от клопов». Этого мастера более солидные хозяева уже не принимали, и он должен был околачиваться у мелких хозяйчиков, которые сами работали на более крупных хозяев и имели одного-двух мастеров. Такие хозяйчики назывались «грызиками» или «клопами». Вот у этих то «клопов» и работал этот мастер. Бывало, спросят его: откуда ты, Семен?

— От клопов, — ответит он.

Так его и прозвали, — «от клопов»…

Такие типы встречались большею частью среди бессемейных, одиночек; с деревней у них были порваны связи, они из города уже не могли никуда уйти и кончали печально, умирая на улицах под заборами, или, в лучшем случае, в чернорабочей больнице.

В то время большинство рабочего люда ничем не было обеспечено на случай инвалидности или старости, — не было ни охраны труда и социального страхования и обеспечения, — вот почему рабочий люд инстиктивно держался за деревню и не порывал с ней связи: — ему было ясно, что если он потеряет способность к труду в городе, то найдет приют в деревне, где он на что-нибудь будет пригоден.

Я уже отметил характерную черту, что все лучшие мастера были большими пьяницами, и надо прибавить еще — скандалистами: — они чувствовали свое превосходство перед другими, главенствовали в мастерских, и из-за этого часто происходили скандалы побоища и драки. Такие мастера тоже не могли долго ужится на одном месте и часто совершенно спившись, попадали на «Хитровку». Много там было из портных, — жили они там в ночлежных домах, регулярной работы у них не было, и они занимались временной работой, а такая работа выпадала им вот по какому случаю: какой-нибудь мастер-портной по неосторожности прожжет горячим утюгом материю из которой он шьет вещь; прожженое место проваливается, — вещь испорчена. И вот, не говоря об этом ни слова хозяину, мастер бежит на «Хитровку», и там ему куском такой же материи заделают из’ян так, что отыскать прожженое место невозможно. Такие мастера назывались «штуковщиками»; за «штуковку» они брали от рубля до двух рублей.

***

Великий пост относительно пищи строго соблюдался хозяевами, да оно и выгодно было кормить рабочих постными щами и кашей на постном масле. Рыба варилась только в благовещенье.

Мастера и ученики, работая по 14 — 15 часов в сутки, были голодны, и у них в это время часто возникали разговоры об еде: «у кого что болит, тот о том и говорит». — Разговоры эти часто приводили к спорам:

— Эх, хорошо бы теперь блинков поесть, — начинает мечтать в слух какой-нибудь мастер.

— А сколько бы ты теперь мог с’есть блинов? — задает вопрос такой же проголодавшийся мечтатель.

— Да штук 35 с’ел-бы за милую душу!..

— Ну,—35-то всякий с’ест, а ты 45 с’ешь.

— И 45 с’ем.

— Ан не с’ешь!?

— С’ем.

— Давай поспорим!

— Давай.

Условливаются: тот, кто берется с’есть 45 блинов, и не с’ест их, а оставит хоть полблина, — платит рубль тому, кто покупает эти блины; если же с’ест то другой спорящий остается в убытке, истратившись на покупку блинов.

Взявшийся с’есть 45 блинов, ставил в условие, чтобы ему во время еды дали ковш квасу, который продавался в овощных лавках и стоил «корец» — (деревянный ковш с короткой ручкой) одну копейку.

Посылали за квасом и блинами, их приносили горячими прямо из пекарни.

Вся мастерская следила за процессом с’едания блинов. Первые блины шли ходко — их почти целиком проглатывал проголодавшийся, а к середине уже упирались, — едок все чаще и чаще прикладывался к квасу, а к концу уже с трудом проглатывал тяжелые, вязкие остывшие блины.

Бывали случаи, что едок никак не мог осилить 3 — 4 последних блинов и проигрывал рубль. Бывали споры и другого рода, основанные на недогадливости одного из спорящих. Например, предлагалось с’есть простую маленькую булку, стоющую 2 1/2 копейки, и на грош добавку.

– Какого же ты добавку даешь — может, ядовитого чего или гвоздей? — спрашивал недогадливый.

— Нет, с’едобного…

(Продолжение следует.)

Visits: 74

Александръ Салтыковъ. Каждый День. 26 декабря 1930. Россія и Польша

Въ заканчивающемся году праздновалось много юбилеевъ. Истекло сто лѣтъ и со времени одного изъ печальнѣйшихъ событій нашей исторіи: польскаго возстанія 1830 года.

Оно обыкновенно представляется національною борьбою Польши за независимость. Спору нѣтъ: варшавскія событія 1830 года вскорѣ приняли этотъ характеръ. И все же данный взглядъ нѣсколько упрощаетъ, т. е. извращаетъ, историческую перспективу.

***

Эпоха реальной уніи Россіи съ такъ называемою «конгрессовою» Польшею — (1815 — 1830) была для послѣдней порою не только матеріальнаго процвѣтанія, но и моральнаго благоденствія. Польша быстро залѣчила въ эту пору свои старыя раны эпохи раздѣловъ и Наполеоновскихъ войнъ и изъ разоренной страны превратилась въ цвѣтущій край. Этого не отрицаютъ и польскіе историки. Александръ I былъ однимъ изъ популярнѣйшихъ польскихъ королей. Тогда-то и создалось положеніе, при которомъ полякъ могъ быть горячимъ патріотомъ польскаго отечества и одновременно — вѣрнымъ сыномъ Имперіи.

***

Начальный актъ возстанія — нападеніе небольшой кучки «горячихъ головъ» на Бельведерскій дворецъ (резиденція намѣстника цесаревича Константина) — было совершено не во имя польской независимости, но во имя революціонной догмы, оживленной событіями того же года во Франціи, Бельгіи и Италіи… Вполнѣ вѣроятно, что, если бы Константинъ Павловичъ не покинулъ Варшавы на другой же день послѣ Бельведерскаго покушенія, все имъ бы и ограничилось.

Однако и въ первое время по его отъѣздѣ польская революція опредѣлилась далеко не сразу. Съ величайшимъ лишь трудомъ удалось уговорить блестящаго Хлопицкаго, героя Наполеоновскихъ войнъ, принять командованіе надъ войсками. Ему пришлось однако вскорѣ уйти. И такъ-то движеніе получило постепенно характеръ борьбы за полное отдѣленіе отъ Россіи… Характерно однако, что оно и впослѣдствіи не было направлено ни противъ Пруссіи, ни противъ Австріи, владѣвшихъ значительными частями чисто польскихъ территорій. Такъ-то «національный» характеръ движенія до конца оставался въ нѣкоторомъ туманѣ.

Тѣмъ не менѣе борьба была кровопролитною и жестокою… Въ десяткахъ сраженій польскими войсками были проявлены чудеса стойкости и воинской доблести. И хотя ихъ командованіе рѣдко стояло на высотѣ задачи, наступленіе Дибича кончилось неудачей, и лишь Паскевичу удалось подавить возстаніе, и при томъ цѣною огромнаго напряженія.

***

Въ этомъ взаимномъ озлобленіи сторонъ, въ этой кровопролитной, создавшей новую національную польскую эпопею, борьбѣ, — и родилась, въ сущности, взаимная вражда между Польшею и Россіей, отмѣтившая послѣдующія десятилѣтія и зарожденіе которой было ретроспективно отодвинуто «идеологами» обѣихъ сторонъ въ отдаленное историческое прошлое. Но не польское національное чувство, а революціонная догма, захватившая лишь ничтожное меньшинство тогдашней польской интеллигенціи, начала эту борьбу. Не анти-русскій польскій «шовинизмъ» былъ причиною возстанія 1830 года: напротивъ, онъ оказался его результатомъ. Но, разъ начавшись, борьба сообщила опредѣленный анти-русскій уклонъ польскому націонализму послѣдующей эпохи. Послѣ возстанія возникла, подъ знакомъ борьбы съ Россіей, польская эмиграція, сыгравшая крупную роль — среди враждебныхъ Россіи силъ въ Европѣ. Эти силы дали много воды на мельницу славянофильства, т. е. способствовали взаимному отчужденію Европы и Россіи и тѣмъ самымъ и ея внутреннему болѣзненному перерожденію второй половины XIX вѣка…

Всего этого не слѣдуетъ, какъ кажется, забывать и при обсужденіи современныхъ русско-польскихъ отношеній.

Александръ Салтыковъ.
Возрожденіе, № 2033, 26 декабря 1930.

Visits: 24

Д. Лейсъ. Писательскія гнѣзда

«Какъ теперь, видится мнѣ мрачный и ветхій домъ съ мезониномъ полиняло-желтаго цвѣта, съ неизбѣжными алебастровыми украшеніями на фасадѣ и чуть ли даже не съ какими-то звѣрями на плачевно старыхъ воротахъ, домъ съ явными претензіями, домъ съ дворянской амбиціей, въ которомъ началось мое сознательное дѣтство.

Два такихъ дома стояли рядомъ и нѣкогда оба принадлежали одному дворянскому семейству. Оба дома смотрѣли на церковную ограду Спасо-Болвановской церкви, стояли хмурыми, запущенными. Уныло кивалъ имъ симпатически только домъ съ полуобвалившимися колоннами въ концѣ переулка, домъ тоже дворянскій и значительно дворянскій…»

Это объ домѣ, гдѣ онъ долго жилъ, вспоминаетъ Аполлонъ Григорьевъ. Теперь онъ до неузнаваемости обветшалъ, деревянныя ворота его покосились, стараго сада давно нѣтъ и только у забора одиноко стоятъ высокіе печальные тополя.

Что общаго у современной Москвы съ ея старымъ литературнымъ бытомъ? О чемъ еще помнитъ голодный обыватель среди ея опозоренныхъ святынь? И все-таки память о нихъ еще не совсѣмъ изсякла. Слишкомъ глубоко связанъ весь обликъ Москвы съ тѣмъ, что за прошлый вѣкъ совершалось въ русской литературѣ, чтобы воздухомъ этой литературы еще и сейчасъ, хоть немного, дышала новая Москва. И въ наши дни еще нашелся старожилъ, пожелавшій напомнить намъ объ этомъ ея литературномъ прошломъ. *)

Пушкинъ и Лермонтовъ родились въ Москвѣ, но немного сохранила она слѣдовъ этой своей величайшей славы. У Красныхъ воротъ не осталось ничего отъ стараго дома генералъ-майора Толя, гдѣ въ ночь со 2 на 3 октября 1814 года у Юрія Петровича Лермонтова родился сынъ. На мѣстѣ барскаго особняка возвышается теперь безличное расплывчатое строеніе, на фасадѣ котораго едва замѣтна памятная доска. Улица въ Нѣмецкой Слободѣ, гдѣ родился Пушкинъ, [1] называется теперь улицей Баумана — переименованіе, достойное сов. власти. Домъ за номеромъ 16, бывшій Ананьева, а нынѣ находящійся въ вѣдѣніи жилтоварищества, съ 1927 года украшенъ надписью:

«Здѣсь былъ домъ, гдѣ 26 марта 1799 года родился А. С. Пушкинъ».

Живѣе сохранились другія воспоминанія. О Языковѣ тоже говорить лишь могила на кладбищѣ Донского монастыря, рядомъ съ могилой Гоголя, да домъ на Тверской, замѣнившій тотъ, гдѣ онъ умеръ. Зато Новинскій бульваръ еще и сейчасъ носитъ отпечатокъ александровской эпохи, и сейчасъ на немъ цѣлъ домъ Грибоѣдова. Изъ оконъ этого двухъэтажнаго съ надстройкой дома можно было глядѣть на знаменитое катанье, гдѣ москвичи, въ чинѣ бригадира, статскаго совѣтника и выше, разъѣзжали цугомъ шестерикомъ съ двумя форейторами, — лошади въ шорахъ, кучера и вершинники въ ливреяхъ и треугольныхъ шляпахъ.

Въ Кривоколѣнномъ переулкѣ стоитъ и сейчасъ съ наружнаго вида трехъэтажный, на самомъ же дѣлѣ, одноэтажный особнякъ съ полуподвальнымъ этажемъ и съ антресолями. Домъ этотъ нѣкогда принадлежалъ генералъ-майору Латунскому и въ немъ въ 1805 году у гвардіи прапорщика Веневитинова родился сынъ — будущій поэтъ. Здѣсь въ 1826 году, 12 октября, Пушкинъ, пріѣхавъ изъ Михайловскаго, читалъ «Бориса Годунова».

Чѣмъ ближе подходимъ мы къ сороковымъ, пятидесятымъ, шестидесятымъ годамъ, чѣмъ больше погружаемся въ самую гущу XIX вѣка, тѣмъ ощутимѣй становится для насъ литературная Москва и московскій бытъ ея писателей.

Вотъ большой, александровскаго времени домъ, принадлежавшій А. А. Яковлеву, дядѣ Герцена — на Тверскомъ бульварѣ, — гдѣ былъ тотъ самый страшно натопленный кабинетъ, о которомъ говорится въ «Быломъ и Думахъ»:

«Въ немъ химикъ (двоюродный братъ Герцена), въ замаранномъ халатѣ на бѣличьемъ мѣху, сидѣлъ безвыходно, обложенный книгами, обставленный склянками, ретортами, тигелями…»

Въ этомъ кабинетѣ родился Герценъ и въ томъ же домѣ родилась его жена. Вотъ одноэтажный особнякъ съ дворянскимъ гербомъ на фронтонѣ, номеръ 9 по Страстному бульвару: здѣсь 7 ноября 1850 года совершилось страшное и темное дѣло, была убита Луиза Деманшъ, любовница Сухово-Кобылина. Вотъ Маріинская больница, въ Новой Божедомкѣ, гдѣ родился Достоевскій, и гдѣ было въ старину «гноище», мѣсто погребенія бѣднаго люда — безродныхъ, безпріютныхъ и умершихъ насильственной смертью. Въ огромномъ зданіи больницы, расположенномъ «покоемъ», построенномъ архитекторомъ Жилярди, въ небольшой квартирѣ больничнаго врача родился авторъ «Братьевъ Карамазовыхъ». Первыя 17 лѣтъ его жизни связаны съ этой больницей, съ этимъ кладбищемъ и пустыремъ, и есть въ квартирѣ одна совершенно темная безъ оконъ комната, отгороженная деревянной перегородкой отъ передней: вѣроятно, это и была дѣтская Феди Достоевскаго.

Совсѣмъ другого склада домъ въ Хамовникахъ, деревянный, двухъэтажный, окруженный большимъ садомъ, домъ, въ которомъ есть что-то деревенское, усадебное; его въ 1882 году купилъ Толстой. Домъ этотъ всегда былъ полонъ людьми, безчисленными и пестрыми гостями; но они рѣдко проникали въ надворный флигель, въ уединенный кабинетъ Толстого.

«Мнѣ выходить не хочется изъ флигеля, — такъ тихо, хорошо… Деревья шумятъ…» — писалъ онъ. Немного въ такомъ же родѣ и домъ, столь осмотрительно выбранный убѣжденнымъ помѣщикомъ Фетомъ (о его покупкѣ онъ говоритъ въ «Воспоминаніяхъ»). Фетъ занималъ не весь домъ: онъ былъ человѣкъ расчетливый, недаромъ говоритъ эпиграмма неизвѣстнаго автора:

«Шеншинъ у насъ скупцомъ прослылъ, —
Есть даже про него преданье,
Что онъ, жалѣючи чернилъ,
Не ставитъ знаковъ препинанья!»

Воспоминанія современниковъ даютъ возможности сильнѣе оживить всѣ эти внѣшнія, но уже живыя данныя. Литературныя встрѣчи, разговоры, сближенія и размолвки запечатлѣны въ нихъ удивительно полно. У насъ нѣтъ подробной записи о чтеніи Пушкинымъ «Бориса Годунова»» но есть, напримѣръ, знаменитое свидѣтельство Тургенева о чтеніи Гоголемъ «Ревизора» въ домѣ Талызина на Никитскомъ бульварѣ у гр. А. П. Толстого, гдѣ онъ жилъ послѣдніе годы и гдѣ ему суждено было умереть.

«Я слушалъ его тогда, — говоритъ Тургеневъ, — въ первый и въ послѣдній разъ. Гоголь поразилъ меня чрезвычайной простотой и сдержанностью манеръ, какой-то важной и въ то же время наивной искренностью, которой словно и дѣла нѣтъ — есть ли тутъ слушатели и что они думаютъ. Казалось, Гоголь только и заботился о томъ, какъ бы вникнуть въ предметъ, для него самого новый, и какъ бы вѣрнѣе передать собственныя впечатлѣнія… Лишь изрѣдка на губахъ и около глазъ трепетала чуть замѣтная усмѣшка мастера. Съ какимъ недоумѣніемъ, съ какимъ изумленіемъ Гоголь произнесъ знаменитую фразу Городничаго о двухъ крысахъ: «Пришли, понюхали и пошли прочь». Онъ даже медленно оглянулъ насъ, какъ бы спрашивая объясненія такого удивительнаго происшествія. Я только тутъ понялъ, какъ вообще невѣрно, поверхностно, съ какимъ желаніемъ только поскорѣе насмѣшить, обыкновенно разыгрывается на сценѣ «Ревизоръ».

О другомъ знаменитомъ чтецѣ, Писемскомъ, домъ котораго въ Борисоглѣбскомъ переулкѣ и сейчасъ почти невредимъ, разсказываетъ Кони:

«Писемскій былъ въ халатѣ, широко распахнутомъ на груди надъ растегнутой на верхней пуговицѣ рубашкой. Его могучая выя, всклокоченная голова и все его неприхотливое одѣяніе придавали ему нѣсколько дикій характеръ…. Читалъ онъ, какъ всегда, превосходно, все болѣе и болѣе увлекаясь стремленіемъ дать въ голосѣ и интонаціяхъ живое изображеніе дѣйствующихъ лицъ. Къ концу перваго дѣйствія онъ сталъ декламировать на память, лишь изрѣдка заглядывая въ рукопись и, такъ сказать, «играя» свое произведеніе. Въ промежуткахъ между дѣйствіями онъ сидѣлъ молча, съ задумчивымъ и подчасъ мрачнымъ видомъ, понуривъ голову и, видимо, торопясь отдохнуть… Тьма сгущалась… Одинъ изъ насъ сдѣлалъ движеніе, чтобы зажечь свѣчи, но Писемскій сердито взглянулъ и сдѣлалъ повелительный жестъ рукой, какъ бы говорившій: сиди и слушай. Онъ кончилъ, когда уже было совсѣмъ темно. Лишь постепенно привыкшіе къ этой темнотѣ глаза наши могли различать его крупную фигуру. Онъ уже не сидѣлъ, а стоялъ у стола и говорилъ послѣдній монологъ пьяницы актера, въ одной изъ трущобъ московской «Грачевки», начинавшійся и кончавшійся словами: — Люди вы бѣдные, — люди вы скверные»…

Однако не только такія все же своего рода событія, какъ чтеніе писателями своихъ произведеній, рисуютъ намъ писательскій бытъ. Въ этотъ бытъ, московскій, густой, погружены всѣ — и великіе, но средніе больше великихъ. Чѣмъ неживописно, напримѣръ, это описаніе жилища Загоскина у Покрова въ Левшинѣ. «Особенно нравилась мнѣ, — говоритъ его сынъ, — одна гостиная, прежде выкрашенная желтой краскою и вдругъ принявшая весьма оригинальный видъ: стѣны ея были сплошь покрыты множествомъ гравюръ, портретовъ, небольшихъ картинокъ, географическихъ и игральныхъ картъ, конвертовъ съ адресами, книжныхъ обертокъ, театральныхъ афишъ и разнородныхъ рисунковъ. Все это, наклеенное на холстъ и разбросанное въ величайшемъ безпорядкѣ — прямо, бокомъ и вверхъ ногами, представляло съ перваго взгляда что то пестрое, необычайное и нигдѣ не виданное, но вмѣстѣ съ тѣмъ красивое и занятное».

Не менѣе красочно живетъ и Островскій въ своемъ домѣ у Николы въ Воробинѣ. «Прямо противъ устья переулка стоялъ неказистый деревянный домъ, обычнаго московскаго пошиба. (Это разсказываетъ С. В. Максимовъ.) Обшитъ онъ былъ тесомъ и покрашенъ темно-коричневой краской: размѣрами небольшой, въ пять оконъ. Если смотрѣть на него съ улицы, казался одноэтажнымъ, такъ какъ второй этажъ глядѣлъ окнами на свой и сосѣдній дворъ. Домъ стоялъ на самомъ низу, у подошвы горки и начиналъ собою рядъ другихъ домовъ такого же узенькаго, но на этотъ разъ прямого переулка, примыкающаго на верхушкѣ къ церкви Николы въ Воробинѣ… Вь этомъ неказистомъ деревянномъ домикѣ господствовала особенная умилительная сердечная красота. Въ коротенькой поддевочкѣ нараспашку, съ открытой грудью, въ туфляхъ, покуривая жуковскій табакъ изъ черешневаго чубука, съ ласковой и неизмѣнно привѣтливой улыбкой, встрѣчалъ хозяинъ всякаго, кто получилъ къ нему право входа….»

Кажется, этой ласковой, привѣтливой улыбкой улыбалась писателямъ и старая Москва. Столько тепла, столько уюта, столько милой тѣсноты было въ ея быту, что понятной становится та фантастическая любовь, съ какой былъ преданъ ей, напримѣръ, Загоскинъ. Въ воспоминаніяхъ Панаева есть любопытный разсказъ о Загоскинѣ, везущемъ молодого автора на Воробьевы горы, чтобы показать ему Москву во всей ея красѣ. «Въѣзжая на Воробьевы горы, я было оглянулся назадъ. «Нѣть, нѣтъ, не оглядывайтесь!» — вскрикнулъ Загоскинъ, мы сейчасъ доѣдемъ до того мѣста, съ котораго надо смотрѣть на Москву». Минутъ черезъ десять мы остановились. Загоскинъ попросилъ попавшагося намъ навстрѣчу мужика подержать лошадь, а самъ повелъ меня къ дереву, одиноко стоявшему на горѣ: «Ложитесь подъ это дерево, сказалъ онъ мнѣ, и смотрите теперь, смотрите! Отсюда лучшій видъ… Ну. что скажете, милый, — произнесъ онъ взволнованнымъ голосомъ, — какова наша Бѣлокаменная?! Шевыревъ говорить, что Римъ походитъ немного на Москву, — можетъ быть, но это все не то»… Загоскинъ снялъ очки и вытеръ слезы, навернувшіяся у него на глазахъ».

Римъ, — это пожалуй немного смѣшно, но нельзя не любить литературную Москву тому, кто любить русскую литературу. И Москва еще не все: она окружена вѣнкомъ подмосковныхъ. О нихъ — въ другой разъ.

*) Иванъ Бѣлоусовъ. «Писательскія гнѣзда». Московское товарищество писателей. 1930.

[1] Нѣмецкая улица. Одно изъ до сихъ поръ не возвращенныхъ московскихъ названій.

Д. Лейсъ.
Возрожденіе, № 2040, 2 января 1931.

Visits: 18

Н. Чебышевъ. Врангель въ Сремскихъ Карловицахъ. Изъ воспоминаній

Бѣлградъ… Іюль.

Знойный безвѣтренный день. Летаргія воздуха. Дымки застыли въ небѣ безжалостномъ, въ небѣ безъ лица.

Слѣдишь за верхушкой чахлой, истомившейся на бульварѣ пыльной маслины, чтобы уловитъ движеніе воздуха, думаешь о влагѣ, о фіордахъ, о тюленяхъ, о замороженномъ шампанскомъ…

Пустыню зноя увеличиваетъ воскресенье. На улицѣ не видно людей, у оконъ спущены шторы.

Изъ-за одной доносятся переливы, паденія и подъемы ученической гаммы. Успокоительное музыкальное выраженіе повторяемости явленій. Что-то безмятежное. Длинная впереди жизнь. Гамма подсказываетъ вамъ образъ подростка за старымъ піанино. Учится жить, учится искусству.

***

Какая большая радость — сѣсть въ будапештскій экспрессъ и на цѣлый день проѣхать къ Врангелю въ Сремскіе Карловцы !

Ровно 100 минуть ѣзды. Только одинъ часъ 40 минутъ, а между тѣмъ, Карловцы словно въ другой странѣ, въ другой части свѣта, съ другой природой. Правда, приходится ѣхать черезъ Индію!.. «Индія» — названіе большой станціи по пути.

До «туннеля» — степь, пашня, безконечныя поля. Гора съ «туннелемъ» точно водораздѣлъ. За горой, за туннелемъ — буйная, сочная растительность, горы, лѣса, широкій быстротечный Дунай. Пролетѣли туннель и васъ обдаетъ свѣжестью…

Маленькая станція. Со станціи иду пѣшкомъ, въ городѣ все близко, рядомъ Семинарія. Патріаршій дворецъ. Соборъ. Столѣтніе клены. Площадь со стариннымъ фонтаномъ. Обывательскіе дома ХѴІІІ вѣка, эпохи Маріи-Терезіи, приземистые, съ толстѣйшими стѣнами условной декоративности, добротнаго сѣраго цвѣта, съ зеленовато-заплѣснѣвшими пятнами.

Вотъ «бѣлый» домъ. Мы его такъ прозвали, хотя онъ не совсѣмъ бѣлый. Здѣсь живетъ Врангель. Слово «живетъ» — не точно. Здѣсь горитъ Врангель.

Въ лѣтней чесунчовой черкескѣ — въ Карловцахъ онъ всегда въ формѣ — съ похудѣвшимъ лицомъ, поглощенный очередной обращаемой въ дѣйствіе мыслью, послѣднимъ выросшимъ на пути сохраненія арміи препятствіемъ, подъ впечатлѣніемъ послѣдней прочитанной книги, газетной статьи, интересной встрѣчи.

***

Врангель чутокъ къ смѣшному, у него острый глазъ, мгновенно улавливающій курьезы.

— Вы знаете адмирала такого-то?.. Прекраснѣйшій человѣкъ, умнѣйшій, но лѣнивый… Онъ разъ въ клубѣ читалъ газету и усѣлся такъ неловко, что часть газетнаго листа оказалась подъ нимъ. Ему была лѣнь подняться и онъ обрывалъ кусочки газеты и читалъ ее по обрывкамъ.

Артифексовъ, состоящій при немъ генералъ для порученій, живетъ съ женой въ бывшемъ магазинѣ. А напротивъ — гробовщикъ. На двухъ вывѣскахъ придѣланы выпуклыя изображенія гробовъ.

— Знаете, какъ по-сербски гробъ?.. «Мертвачки сандукъ»…

И Врангель по-мальчишески, по-кадетски расхохотался. Онъ не подозрѣвалъ, насколько близокъ былъ и Артифексову и ему «мертвачки сандукъ»!

Въ этой легкости веселья отъ пустяковъ — крылось великое обаяніе общенія съ нимъ. Не было человѣка, столь доступнаго юмору въ такой степени.

Въ полчаса всѣ дѣловые вопросы по гражданской канцеляріи разрѣшены. Онъ не любить мелочей, многословія, быстро схватываетъ суть и практично рѣшаетъ дѣло. Но если онъ быстро его рѣшаетъ, не мѣшкаетъ, не топчется на одномъ мѣстѣ — зато у него есть другая черта, необходимая, по мнѣнію Наполеона, для государственнаго дѣятеля: Врангель можетъ долго, безконечно долго, сколько потребуется, итти къ одной поставленной себѣ цѣли, сосредоточивъ вниманіе на одномъ самомъ важномъ для него въ данное время предметѣ.

Мы обѣдаемъ. За столомъ: мать Петра Николаевича, баронесса М. Д. Врангель, Ольга Михайловна Врангель, секретарь H. М. Котляревскій и адъютантъ Н. Д. Ляховъ, H. Н. Львовъ, пріѣхавшій въ Карловцы читать о Пушкинѣ, B. В. Шульгинъ, доживающій здѣсь послѣдніе дни и скрывающій въ себѣ тайну задуманной имъ поѣздки въ Россію. Дѣти отсутствуютъ: они учатся въ Бельгіи. Маленькій Алеша обѣдаетъ въ дѣтской.

Обыкновенно въ графинѣ — вода или квасъ, сегодня, по случаю «гостей» — «берметъ», мѣстное красное вино, сладковато-горьковатое. Въ него, по слухамъ, кладутъ: вяленый виноградъ, полынь, горчицу и даже, какъ утверждаетъ Врангель, табакъ. Своеобразныя составныя части вина не мѣшаютъ тому, что въ Бедекерѣ о Сремскихъ Карловцахъ отмѣчено: «знаменитое красное вино», и поставлена звѣздочка.

Заходить разговоръ о смѣлости и чувствѣ страха. Врангель говоритъ, что абсолютное безстрашіе встрѣчается у людей въ видѣ исключенія. Оно аномалія. У большинства же смѣлыхъ людей безстрашіе сводится къ самообладанію, къ способности подавлять страхъ.

Кто-то за столомъ высказываетъ слѣдующую мысль: смѣлость, молъ, дающаяся даромъ, безъ внутренней борьбы для поборенія страха, въ смыслѣ нравственной цѣнности, ниже той, для которой нужно сломить себя, сломить въ себѣ естественный инстинктъ самосохраненія.

Врангель:

— Въ нравственномъ отношеніи, можетъ быть… Въ дѣловомъ же отношеніи, для пользы дѣла, конечно, цѣннѣе тотъ болѣе рѣдкій человѣкъ, который не замѣчаетъ опасности: онъ не теряетъ доли внутренней энергіи на преодолѣніе страха…

***

Послѣ обѣда идемъ гурьбой гулять. Кто-то декламируетъ:

На заборѣ сидитъ котъ
И вдыхаетъ кислородъ… .

И дѣйствительно, не успѣли мы пройти нѣсколько шаговъ, какъ увидѣли на заборѣ чернаго кота, тяжело дышавшаго. Всѣ смѣются.

Внизу желѣзнодорожный путь. За нимъ Дунай. На томъ берегу — боръ, луга, гдѣ Врангель охотится за зайцами. Онъ долго раздумывалъ, пока рѣшилъ израсходоваться на свое развлеченіе — истратить нѣсколько сотъ динаръ на покупку двустволки. Подымаемся на Крестовую гору. Когда подымаешься выше, обдуваетъ вѣтерокъ. Наверху широчайшій видъ, во всѣ стороны. Дунай точно окаменѣлъ, потерялъ теченіе, синій надъ нимъ носится едва замѣтный паръ. Внизу подъ ногами крыши города, прижавшагося къ рѣкѣ, башни собора, ближе къ намъ бѣлая ничѣмъ съ виду незамѣчательная часовня… Часовня имѣетъ отношеніе къ событію, касающемуся и Россіи. Она сооружена въ память подписаннаго на этомъ мѣстѣ 26 января 1699 года мира между Австріей, Россіей, Польшей и Венеціей, съ одной стороны и Турціей, съ другой стороны. По этому миру, Австрія получила всю Венгрію и Семиградію.

А вотъ вдали и «памятникъ» великой войны и бѣлаго движенія. Тамъ далеко, въ сторону Новаго Сада, виднѣется крѣпость Петровардинъ, откуда бѣжалъ содержавшійся въ плѣну Корниловъ.

***

Постель мнѣ устроили въ кабинетѣ на тахтѣ. Просыпаюсь рано. Ставни закрыты. Сквозь сумерки прорѣзывается со стѣны окровавленный драконъ, изображенный на подаренной Врангелю «алексѣевскими» юнкерами картинѣ. На картинѣ Врангель рубитъ гидрѣ ея многочисленныя головы съ необыкновенною невозмутимостью, даже съ небрежностью, по совсѣмъ правиламъ «уставной» рубки. Къ мѣсту боя на подмогу скачутъ «алексѣевцы» въ красныхъ фуражкахъ съ шашками наголо.

***

Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ «бѣлаго» дома штабъ русской арміи. Тамъ, за работой, всѣ чины штаба въ формѣ. При штабѣ домовая церковь, во время службъ переполненная. Ее посѣщаютъ и мѣстные жители изъ-за прекраснаго пѣнія. А великолѣпный сербскій соборъ пустуетъ.

Врангелю трудно живется. Онъ какъ кровная лошадь, запертая въ амбарѣ. Вооружился терпѣніемъ, держитъ себя въ рукахъ. По нѣскольку разъ въ день ходитъ въ штабъ, ступая по раскаленнымъ отъ зноя плитамъ, въ мягкихъ кавказскихъ чувякахъ.

Читаетъ, читаетъ все… Раскладываетъ пасьянсъ.

— Какъ называется этотъ пасьянсъ, Петръ Николаевичъ?

— Кто его знаетъ!.. Онъ рѣдко сходится. Его можно было бы назвать «зарубежнымъ съѣздомъ»…

Свита съ горечью смотритъ на эти вечернія занятія.

— Я вчера раскладывалъ пасьянсъ.

— Т-с-с… — шепчетъ начальникъ штаба, — услышитъ вѣстовой.

Потому что всѣ сотрудники Врангеля, подъ его вліяніемъ, привыкли къ мысли, что они на фронтѣ. Фронтъ незримый. Борьба продолжается. Надо болѣе, чѣмъ когда-либо, слѣдить за собой и помнить: кто ты и для какой единой цѣли ты на свѣтѣ живешь!..

***

Врангель объѣзжаетъ части, раскиданныя въ Югославіи на работахъ. Взялъ меня съ собой.

Мы въ горахъ южной Сербіи. Кубанская дивизія строитъ черезъ горный хребетъ шоссе, извивающееся по головокружительнымъ крутизнамъ и обрывамъ, поросшимъ букомъ. Торная дорога, у населенія получила наименованіе: «Русскій путь».

Свѣжее ярко-зеленое утро, поляна cреди голубоватыхъ горъ, залитая солнцемъ.

Врангель въ темной черкескѣ дѣлаетъ смотръ кубанской дивизіи.

Проносятъ штандарты. Стою взволнованный съ непокрытой головой. Что-то дрогнуло въ душѣ, стянуло горло и передалось къ рѣсницамъ.

Гремитъ старый егерскій маршъ такъ весело самоувѣренно, задорно и далеко разносится привѣтствіе:

— Здравствуйте, орлы-лабинцы!..

Врангель поворачиваетъ ко мнѣ голову и, указывая на проходящія части, вполголоса, сухо, но какъ-то особенно серьезно произноситъ:

— Вотъ остатки арміи…

Знамена плывутъ мимо, какъ призраки, кажутся безплотными видѣніями, растутъ и словно на глазахъ обновляются, озаряя все кругомъ внутреннимъ сіяніемъ нерукотворной святыни. Въ складкахъ полотнищъ чуятся скрытыми частицы тѣла великомученицы Россіи.

Это не простой смотръ, это обрядъ, обрядъ оживотворенія національной души. Литургія вѣрныхъ.

+++

Черезъ день возвращаемся тѣми же мѣстами. Привольно дышется, шумятъ ручьи. По дорогѣ попадаются сѣрыя кучки людей, комочками припавшихъ къ землѣ, копошащихся, дробящихъ на солнцѣ щебень.

Это тѣ же воины, въ щегольскихъ воинскихъ одѣяніяхъ проходившіе день тому назадъ со знаменами передъ Врангелемъ.

Кто видѣлъ обѣ картины — парадъ и работу на шоссе, тотъ понялъ глубокій смыслъ историческаго дѣла Врангеля.

Н. Чебышевъ.
Возрожденіе, № 1424, 25 апрѣля 1929.

Visits: 36

Совѣтскія пятирублевыя и Рейхсбанкъ. Московскіе фальшивомонетчики

Изъ телеграммы читателямъ «Возрожденія» уже извѣстно, что берлинское правительственное бюро, спеціально наблюдающее за фальшивомонетчиками, нашло въ банковскомъ обращеніи нѣкоторое количество пятирублевыхъ совѣтскихъ банкнотъ съ одинаковыми номерами серій, порядка, одинаковыми литерами, словомъ, ничѣмъ другъ отъ друга не отличающихся. Отличить ихъ отъ подлинныхъ невозможно. Въ распоряженіи этого бюро имѣется сейчасъ 200 такихъ пятирублевыхъ билетовъ выпуска 1925 года.

Эксперты Рейхсбанка, приглашенные бюро на консультацію, единогласно заявили, что банкноты — не фальшивыя, а настоящія и изготовлены, судя по клише и характеру работы, въ московской экспедиціи заготовленія государственныхъ бумагъ.

«Фосс. Цейт.» по этому поводу пишетъ, что нѣсколько времени назадъ одна крупная германская торговая фирма, имѣющая дѣла съ большевиками, получила отъ своихъ контрагентовъ 15.000 рублей въ знакахъ 3-хъ и 5-ти рублеваго достоинства. Банкноты были новенькіе въ пачкахъ. При сдачѣ этихъ денегъ въ банкъ, чиновники съ удивленіемъ замѣтили, что всѣ трехрублевки, какъъ одна, и всѣ пятирублевки также одного года, одной серіи и одного порядковаго номера. Тогда германское министерство иностранныхъ дѣлъ, черезъ свое посольство въ Moсквѣ, обратилось съ запросомъ къ совѣтской власти. Большевики отвѣтили кратко, что банкноты дѣйствительно настоящіе, а тожество номеровъ — результатъ «типографской ошибки».

Германская полиція обратилась ко всѣмъ лицамъ, имѣющимъ въ своемъ распоряженіи совѣтскіе денежные знаки, съ просьбой передавать ихъ для экспертизы въ соотвѣтствующія учрежденія.

Возрожденіе, № 2026, 19 декабря 1930

Visits: 19

А. Ренниковъ. Мысли старожила

Опять непріятность.

Пока въ Парижѣ не происходитъ никакихъ перемѣнъ, время какъ-то течетъ незамѣтно, почему-то кажется, будто всѣ мы прибыли сюда очень недавно.

Ну, годъ прошелъ, приблизительно. Два, можетъ быть.

Но вотъ какъ только какое-нибудь нововведеніе, домъ, напримѣръ, новый построятъ на бульварѣ Мадленъ, таксу въ метро повысятъ, театръ новый откроютъ, — сейчасъ же въ душѣ какой-то непріятный отзвукъ и горькое чувство:

— Старожилами постепенно становимся, чортъ возьми!

Первый, особенно сильный ударъ по сознанію почувствовалъ я, когда соединили норъ-сюдъ [1] съ метро и стали замазывать краской старое наименованіе линіи.

Такъ мы всѣ привыкли къ названію, такъ твердо запомнили, что билеты этой линіи не годятся для линій другихъ. И вдругъ реформа.

Отошелъ норъ-сюдъ въ далекое прошлое, сдѣлался достояніемъ исторіи, воспоминаніемъ прежнихъ временъ…

А мы все сидимъ.

Далѣе. Были въ автобусахъ хорошенькіе цвѣтные билетики. Кондукторъ самъ отрывалъ, бралъ за нихъ деньги, давалъ сдачу. Время шло, билеты вошли въ нашу плоть и кровь, вызывали привычныя движенія руки, одни и тѣ же слова при указаніи станціи…

И, вдругъ, трахъ. Карнэ [2] завелись. Отрывныя полоски. Ушли цвѣтные билеты въ небытіе, отодвинулись въ область стараго, подернутаго дымкой романтизма Парижа…

А мы все сидимъ и сидимъ.

Былъ недалеко отъ моей медонской квартиры огромный запущенный паркъ. Нежилой замокъ, стоявшій посреди, считался неблагополучнымъ по привидѣніямъ. Сосѣди иногда видѣли въ окнахъ свѣтъ, кое-кому удавалось наблюдать среди зарослей парка жуткія бѣлыя тѣни.

Привыкъ я проходить мимо него каждый день, наблюдать сквозь рѣшетку таинственный полумракъ чащи, вдыхать свѣжесть лѣсныхъ ароматовъ.

И вдругъ перемѣнились владѣльцы, налетѣли предприниматели, перерубили всѣхъ великановъ, оголили пространство, разбили на участки для продажи въ разсрочку, превратили замокъ въ бюро. И разбѣжались призраки, кто куда: одинъ въ Вальфлери, другой въ Севръ. Погасъ необъяснимый свѣтъ въ окнахъ, появился вполнѣ объяснимый свѣтъ въ помѣщеніи консьержа. Страничка медонской исторіи перевернулась.

А мы все сидимъ.

И вотъ, наконецъ, послѣдній ударъ, для меня самый чувствительный, самый тяжелый: реформа на монпарнасской желѣзной дорогѣ.

Кто не помнитъ этихъ чарующихъ двухъэтажныхъ вагончиковъ, которыми наша дорога могла смѣло гордиться, какъ остаткомъ сѣдой старины?

Построенные еще при Стефенсонѣ, послѣдній разъ ремонтированные во времена Крымской кампаніи, они болѣе полустолѣтія шатались отъ Парижа къ Версалю и отъ Версаля къ Парижу, без результатно просясь на отдыхъ въ какой-нибудь изъ музеевъ.

Кто ихъ видѣлъ хоть разъ, тотъ никогда не забудетъ. Коротенькіе, узенькіе, низенькіе, дрожащіе, кряхтящіе, трещащіе; съ глухо рыдавшими колесами, находившими живой откликъ въ почкахъ у пассажировъ: съ тормазами дѣйствовавшими только черезъ пять минутъ послѣ остановки; съ потолками, спустившимися на самыя плечи публики; съ окнами, отбивавшими звонкую дробь парадовъ Третьей Имперіи… Эти вагончики были такъ уютны, такъ привычны для всѣхъ!

Наклонивъ голову, подобравъ ноги, заберешься въ милый, крошечный «компартиманъ» [3] для курящихъ, сядешь въ уголокъ, закуришь. И вокругъ тебя девять такихъ же курильщиковъ.

Послѣ первой же папиросы ничьихъ лицъ не видно въ дымномъ туманѣ. Чуть вырисовывается только гдѣ-нибудь чья-то голова безъ рукъ и безъ туловища. Или нога, неизвѣстно откуда появившаяся, неизвѣстно кому принадлежащая, торчитъ близко, рядомъ.

Сидишь, куришь, пробуешь прочесть газету при свѣтѣ ночника, вдѣланнаго въ заднюю стѣнку. И кое-что видишь:

Вотъ буква «о». Вотъ, черезъ нѣсколько странныхъ козявокъ, вполнѣ очерченное А. Иногда даже заголовокъ разберешь. Фотографію опредѣлишь: женщина или мужчина.

Привыкъ я къ этимъ вагончикамъ, полюбилъ всей душой, иногда даже взбирался наверхъ, на имперіалъ, чтобы вообразить себя пассажиромъ океанскаго корабля во время торнадо. Мѣсяцы шли незамѣтно, день такъ быстро скользилъ одинъ за другимъ…

И вдругъ новая непріятность. Новый ударъ. Вагоны перемѣнили на-дняхъ.

Подхожу къ поѣзду и не узнаю. Блестящія, ярко освѣщенныя пульмановскія чудовища. Роскошная отдѣлка, зеркальныя окна, великолѣпныя рессоры, свѣжая, еще пахнущая масломъ, краска…

А моихъ милыхъ хорошихъ, старыхъ знакомыхъ убрали. Нѣть ихъ. И не будетъ. Никогда. Цѣлую вѣчность.

Навернулись ли у меня на глазахъ слезы при видѣ подобнаго зрѣлища или нѣтъ, говорить здѣсь не буду. Однако какъ грустно стало! Какъ больно!

Отошелъ въ прошлое норъ-сюдъ. Отошли билеты автобусовъ. Отошли привидѣнія въ паркѣ. Отошли, наконецъ, монпарнасскіе дряхлые, низенькіе, дрожащіе, кряхтящіе старички…

А мы все сидимъ.

И сидимъ.

Старожилыми дѣлаемся. Будь они прокляты — большевики!

[1] Книжечки.

[2] Nord-Sud — линія парижскаго метро, построенная компаніей Nord-Sud, до 1930 г. не соединенная съ остальными линіями.

[3] Купе.

А. Ренниковъ.
Возрожденіе, № 2032, 25 декабря 1930.

Visits: 28

Н. Чебышевъ. Натаксандръ. Книга Губера о Герценѣ

Александръ Ивановичъ Герценъ и его жена — Наталья Александровна, въ дѣвичествѣ Захарьева, считали, что въ ихъ союзѣ осуществилось идеальное сліяніе душъ и жизней, образовавшее двуединое существо, которое они назвали Натаксандръ.

Повидимому, они ошибались. Трудно представить себѣ болѣе несхожихъ людей. Это было бы еще съ полбѣды. Или вѣрнѣе: никакой тутъ не было бѣды. Несхожесть полезна: люди другъ друга дополняютъ. Натаксандръ же представлялся сказочной химерой, несуразно слѣпленнымъ чудищемъ…

Въ Петербургѣ появилась книга П. Губера «Круженіе сердца», посвященная семейной драмѣ Герценовъ: увлеченію Наталіи Александровны нѣмецкимъ поэтомъ Гервегомъ. *) Книгу Губера надо отнести къ хорошимъ, полезнымъ книгамъ. Она правдиво и просто написана, хотя и не содержитъ ничего новаго.

***

Герценъ однажды написалъ про Ламартина:

«Я его ненавижу не какъ злодѣя, а какъ молочную кашу, которая вздумала представлять… жженку».

Въ извѣстной мѣрѣ онъ могъ бы по тѣмъ же основаніямъ ненавидѣть самого себя. Судьба его выдвинула въ ряды водителей нашего революціоннаго движенія заграницей. Но трудно вообразить человѣка менѣе для такой роли подходящаго. Водителъ вѣчно водимый другими. Губеръ справедливо отмѣтилъ:

«Герценъ былъ необыкновенно доступенъ различнымъ вліяніямъ со стороны. На его взгляды и на его поступки въ разное время деспотически воздѣйствовали Огаревъ и Наталья Александровна, Хомяковъ и Бакунинъ, Карлъ Фохтъ и Прудонъ, хитрые политики изъ польскаго Ржонда и прямолинейный фанатикъ Нечаевъ».

Въ дружбѣ Огарева и Герцена первенство принадлежало вялому, апатичному на видъ, Огареву, а не кипучему Герцену… На жженку больше походилъ Огаревъ, а на молочную кашу Герценъ.

Онъ и его жена были совсѣмъ разныя натуры. Это иногда соединяетъ людей. Но у нихъ въ характерахъ были прямыя, такъ сказать — «физіологическія» противоположности, а вѣдь иногда расхожденіе въ будничныхъ житейскихъ привычкахъ важнѣе, чѣмъ несходство во взглядахъ на вопросы возвышенные…

Наталья Александровна были склонна къ тихимъ радостямъ одиночества «вдвоемъ», а Герценъ чувствовалъ себя хорошо въ сутолокѣ политическаго базара. Онъ любилъ шумъ, споры, вино, интересныя встрѣчи, ей былъ свойствененъ мечтательный аскетизмъ. Любилъ смѣяться и смѣшить другихъ, подмѣчалъ смѣшное, острилъ, игралъ словами, склоненъ былъ къ нѣкоторому издѣвательству. Она же смѣха не понимала, его пугалась и не любила.

Выспренность стиля переписки герценовскаго кружка извѣстна, но каждый разъ заново поражаетъ, до того она уродлива для нашего слуха. Да для нашего ли только? Вѣдь жили же тогда въ Россіи люди, хлебнувшіе того же романтизма и выражавшіеся иначе. Жилъ и переписывался Пушкинъ!..

Вотъ отрывокъ изъ письма Наталіи Александровны—невѣсты отъ 22 января 1837 года:

«Ропщи, грязная толпа, вздымай свои пѣнистыя волны, гордое море, бѣшенствуй, раздирайся Этна, не достать вамъ звѣзды, не затмить вамъ ее. Нѣтъ, это можетъ только одно солнце».

Имѣйте въ виду, что Герценъ и его жена влюбились другъ въ друга, такъ сказать, по почтѣ, когда Наталья Александровна оставалась въ Москвѣ, а Герценъ находился въ ссылкѣ, тогда какъ раньше, живя вмѣстѣ, они питали другъ къ другу только простыя дружески родственныя чувства.

Герценъ тоже въ долгу не оставался, писалъ такъ же неестественно съ цитатами изъ Жанъ-Поля, безъ указанія источника.

***

Губеръ выражаетъ подозрѣніе, не тяготился ли иногда Герценъ «эмоціональной напряженностью, превыспренностью, которую Наталія Александровна вносила въ ихъ любовныя и супружескія отношенія?»

Я думаю, для подозрѣній основанія есть. При скептической насмѣшливой природѣ Герцена онъ долго этого паренія въ поднебесіи и «лунныхъ томленій» выдержать не могъ…

У Губера проводятся фраза изъ корреспонденціи, посланной Герценомъ въ «Современникъ». Рѣчь шла объ убійствѣ, о герцогинѣ де Праленъ, убитой мужемъ. Герценъ пишетъ:

«Жалъ Праленшу. А вѣдь страшная женщина была… Она всякій день писала мужу письма въ нѣсколько листовъ!»

Во Владимиръ на Клязьмѣ къ Герценамъ пріѣхали молодожены Огаревы. Огаревъ привозитъ свою жену Марію Львовну для того, чтобы познакомить ее съ Герценами.

Вотъ чѣмъ ознаменовалась встрѣча:

«Мы инстинктивно всѣ четверо бросились передъ распятіемъ»… Всѣ четверо совмѣстно молились, лили слезы и обнимались. По совѣсти, нельзя не согласиться съ Губеромъ:

«На посторонній скептическій взглядъ мистерія могла показаться немного смахивающей на хлыстовское радѣніе»…

Супруги Герцены успѣли довольно скоро другъ другу надоѣстъ. Супружество ихъ было недлительнымъ, когда Гервегъ вошелъ клиномъ въ ихъ жизнь. Герцены обвѣнчалисъ въ 1838 году, а въ 1847 году, 21 іюня въ письмѣ Герцена къ Е. Ф. Каршу, впервые появляется имя Георга, т. е. — Гервега.

Онъ былъ живописный красавецъ, «роковой мужчина», ровесникъ Наталіи Александровны (ей было въ 1847 г. 30 лѣтъ), извѣстный нѣмецкій поэтъ, воспитанникъ протестантскихъ піетистовъ, имѣвшій что-то отъ Тартюфа, обладавшій даромъ вторгаться въ чужое довѣріе. Женатъ онъ былъ на некрасивой дочкѣ богатаго банкира. Гейне называлъ его «желѣзнымъ жаворонкомъ». Въ другихъ стихахъ называлъ его и нѣсколько иначе. У меня нѣтъ подъ рукой стихотворенія Гейне «Симплициссимусъ», но въ русскомъ переводѣ Вейнберга такъ выражена характеристика Гервега:

«Паяцъ, шарлатанъ, балаганный герой…»

Не импровизація же это переводчика! Чему-нибудь родственному соотвѣтствуетъ же въ оригиналѣ этотъ переводъ!..

Гервегъ быть демократомъ, лѣвымъ, политическимъ эмигрантомъ. Послѣ февральской революціи 1848 года, когда революціонная волна покатилась по Европѣ, Гервегъ, въ качествѣ предсѣдателя нѣмецкаго демократическаго комитета въ Парижѣ, сталъ политическимъ комиссаромъ при легіонѣ, имѣвшемъ назначеніе войти въ Баденъ и поднять тамъ возстаніе. Гервегъ направилъ свои усилія на то, чтобы изгнать изъ отряда всякую дисциплину, считая ее недемократической. Отрядъ былъ въ два счета расколоченъ правительственными войсками подъ Дессенбахомъ въ Шварцвальдѣ и разсыпался, Гервегъ же при этой оказіи велъ себя не особенно доблестно и, говорятъ, только плакалъ.

***

Знакомство Герценовъ съ Гервегомъ произошло до этого происшествія въ Парижѣ, куда Герценъ, пріѣхавъ въ 1848 году, привезъ рекомендательное письмо Огарева къ Гервегу. Отношенія скоро приняли болѣе фамиліарный, чѣмъ дружескій характеръ. Разсказывать всю исторію скучно. Для читавшихъ ее въ новѣйшихъ изданіяхъ «Былого и Думъ» это будетъ лишнимъ, а для нечитавшихъ — въ газетной статьѣ всего существеннаго достаточно вразумительно не перескажешь.

До какихъ предѣловъ доходило увлеченіе Наталіи Александровны Гервегомъ — опредѣлить трудно. Можно думать, что оно дальше «чувствованій» не пошло. Къ такому заключенію склоняется и Губеръ.

Но надо отдать справедливость Герцену: онъ сдѣлалъ все, чтобы не только обратить событіе внутренней семейной жизни во всесвѣтный скандалъ, но даже придать ему характеръ дѣйствительной измѣны жены. А Наталія Александровна «грани» по-видимому не переходила.

Герценъ впутать въ свои недоразумѣнія съ женой и Гервегомъ бѣглыхъ революціонеровъ всѣхъ мастей и племенъ, вынесъ событіе на обсужденіе газетъ… Друзья ѣздили къ Герцену въ Цюрихь. Тамъ Гервегу устроили скандалъ. Онъ получилъ пощечину на глазахъ у постояльцевъ, сбѣжавшихся изъ цѣлой гостиницы. Столкновеніе это въ свою очередь стало предметомъ обмѣна письмами въ «Нойе Цюрихеръ Цайтунгъ». Герценъ почему-то обратился съ письмомъ и къ Рихарду Вагнеру, котораго совсѣмъ не зналъ (Вагнеръ зналъ Гервега). Вагнеру семейная исторія незнакомаго ему Герцена свалилась какъ снѣгъ на голову и онъ не разобравшись высказался въ смыслѣ, скорѣе благопріятномъ для Гервега. Одно время возникалъ даже вопросъ о какомъ-то эмигрантскомъ судѣ надъ Гервегомъ.

На европейцевъ того времени все это должно было производить дикое впечатлѣніе…

Между тѣмъ симпатіи порядочныхъ людей должны были остаться на сторонѣ Герцена, а не на сторонѣ его соперника, пошлаго и ничтожнаго человѣчка, жившаго къ тому же на его, Герцена, счетъ. Гервегъ нашелъ умѣстнымъ подогрѣть уже остывавшія дрязги въ дни, когда Наталія Алексадровна умирала. Если Герценъ внесъ въ дѣло трагикомическія черты, то Гервегъ внесъ въ него элементы фарса, снарядивъ въ уполномоченныя по переговорамъ, касавшіяеся Наталіи Александровны, свою собственную жену, Эмму Гервегъ.

***

Но самое курьезное во всей исторіи то, что исключительно по винѣ самого Герцена могло составиться представленіе объ измѣнѣ Наталіи Александровны мужу. Вообще мало ли выдающихся дѣятелей, писателей и художниковъ, потерпѣвшихъ крушеніе въ брачной жизни? Кто же изъ нихъ самъ выволакивалъ свои несчастья на улицу?.. А Герценъ и «Былое и думы»-то написалъ, — какъ онъ самъ утверждаетъ, — для того, чтобы разсказать о скандалѣ съ Гервегомъ!

Но съ исповѣдью вышло до крайности неудачно. Герценъ сверхъ всякой мѣры ославилъ жену.

При жизни онъ напечаталъ отрывокъ «Былого и дум», гдѣ описывается встрѣча его съ Наталіей Александровной въ Туринѣ въ 1851 году. Предоставляю слово Губеру:

«Эти строки послужили поводомъ къ ошибкѣ, допущенной почти всѣми біографами Герцена. Отрывокъ, изображающій встрѣчу въ Туринѣ, былъ напечатанъ самимъ Герценомъ, тогда какъ все предшествующее было имъ пропущено. Поэтому создавалось такое впечатлѣніе, будто Наталья Александровна, ушедшая было къ Гервегу, воротилась въ мужу. Послѣ выхода въ свѣтъ полнаго текста «Былого и думъ» ясно, что какъ объ уходѣ, такъ и о возвращеніи можно говорить лишь въ переносномъ, исключительно психологическомъ смыслѣ».

Наталья Александровна увеличила путаницу цвѣтами своего краснорѣчія. Въ одномъ ея письмѣ мужу есть такое мѣсто: «Я возвращаюсь какъ корабль въ родную гавань послѣ бурь, кораблекрушеній, и несчастій, сломанный, но спасенный»…

Море… гавань… кораблекрушеніе — всѣ лубки лжелитературы!..

Губеръ по поводу восторговъ Герцена во время парижской жизни въ 1848 году пишетъ, что если бы іюньское возстаніе (рабочихъ массъ) восторжествовало, то Герценъ изъ революціонной столицы поспѣшилъ бы уѣхать въ николаевскую Россію…

*) П. Губеръ. Круженіе сердца. Семейная драма Герцена. Издательство писателей въ Петербургѣ (книжный магазинъ Я. Поволоцкаго въ Парижѣ).

Н. Чебышевъ.
Возрожденіе, № 1333, 15 января 1929.

Visits: 24

В. Маклаковъ. Изъ прошлаго

Въ сравненіи съ тусклой эпохой конца XIX вѣка шестидесятые годы казались чѣмъ-то волшебнымъ. Они ничего не потеряли въ нашихъ глазахъ и теперь; но послѣ девятисотыхъ стали гораздо понятнѣе.

Для поколѣній, которыя начали жить послѣ 905 года, трудно представить себѣ необъятность той перемѣны, которую принесъ этотъ годъ. Тѣ, кто позднѣе жаловался на несвободу печати, на стѣсненія партій, на безсиліе Думы, не имѣли понятія о положеніи, въ которомъ выросли мы, которые не смѣли мечтать о томъ, на что они жаловались. И однако эта перемѣна политической жизни показалась всѣмъ столь естественной, что никто уже не представлялъ себѣ возможности жить въ старыхъ условіяхъ. Реформы такъ назрѣли въ сознаніи, что общество сразу къ нимъ приспособилось; онѣ провели грань, за которую было нельзя возвратиться. Послѣ роспуска І-ой Государственной Думы началась реакція, которая связана съ именемъ Столыпина; но увѣренія, будто общество все потеряло, вернулось къ эпохѣ Плеве или Сипягина, что хуже быть не могло и отступать дальше некуда — сужденія, которыя мы слыхали не разъ, — показывали только несерьезность нашего общества. То, что составляло сущность новаго строя, переходъ страны на конституціонные рельсы, не было затронуто этой реакціей. Николай II данную имъ конституцію могъ ненавидѣть, взять ее назадъ онъ уже не могъ. Реакція могла быть и была, но въ рамкахъ новаго строя. И только въ январѣ 917 г. Николай II задумалъ наконецъ отмѣнить конституцію, что кончилось революціей.

Въ этомъ сходство съ шестидесятыми годами. Объ нихъ у насъ нѣтъ личныхъ воспоминаній, но мы легко можемъ понять разницу внесенную ими въ русскую жизнь. Мы представляемъ себѣ теперь, какъ засѣданія земскихъ собраній, гдѣ вчерашніе крѣпостные сидѣли рядомъ со своими господами, какъ публичность и устность суда, какъ весь судебный процессъ съ участіемъ присяжныхъ и адвокатуры смущали, волновали и плѣняли непривыкшее къ этому общество. Это какъ въ наше время стали плѣнять засѣданія Государственной Думы и публичныя схватки депутатовъ съ министрами. И происшедшая перемѣна показалась тоже столь натуральной, что возвращеніе къ старому стало немыслимо. И когда позднѣе началась реакція Александра ІІ-го, болѣе глубокая, чѣмъ при Столыпинѣ, она сдѣланныхъ реформъ не смогла уничтожить. Такъ шестидесятые годы тоже провели грань, за которую правительство не могло отступить.

Но главное сходство эпохъ было конечно въ содержаніи реформъ. Онѣ вытекали изъ одного и того-же начала. Шестидесятые годы вели къ девятисотымъ, какъ девятисотые только дополняли шестидесятые. И при этомъ въ обѣ эпохи правительство рѣзко мѣняло свой курсъ, указывало кораблю новое направленіе.

Девятисотые годы имѣли преимущество опредѣленности. Курсъ измѣненъ былъ не втихомолку, а у всѣхъ на глазахъ. Онъ былъ возвѣщенъ Манифестомъ. Историческая власть не притворялась, будто все осталось по-старому. Манифестъ былъ отказомъ отъ январьской программы 95 г. То, что тогда было названо «безсмысленными мечтаніями», теперь осуществилось. Словомъ была возвѣщена такая перемѣна политики, которая бываетъ въ Европѣ, когда выборы даютъ новое большинство.

Подобнаго програмнаго акта въ шестидесятыхъ годахъ издано не было; историческая власть не приносила повинной. Но не объявляя программы, правительство практически перемѣнило курсъ всей политической жизни, направило ее къ той же цѣли, которую черезъ 44 года Манифестъ 17-го октября формулировалъ. Реформа 61 года не только освобождала крестьянъ, но этимъ признавала принципы свободы и равенства, которые въ болѣе глубокомъ ихъ пониманіи были провозглашены въ пунктѣ І-мъ и ІІ-мъ манифеста 905 г. Реформа судебная 64 года была глубже, чѣмъ простое устраненіе неправосудія: законность и право были объявлены самостоятельными началами государственной жизни. Этимъ создавался зародышъ правового порядка въ странѣ; и это начало было развито въ 3-мъ пунктѣ Манифеста 905 г. Введеніе обще-сословнаго самоуправленія логически вело къ тому, что стали позднѣе называть «увѣнчаніемъ зданія», къ конституціи, осуществленной наконецъ манифестомъ 905 г. Такъ 60-ые годы въ главныхъ реформахъ и манифестъ 905 г. въ своихъ обѣщаніяхъ совершенно совпали.

Если девятисотые годы по своей опредѣленности имѣютъ преимущество передъ шестидесятыми, то по своей глубинѣ реформы этихъ послѣднихъ годовъ наше время во много разъ превышаютъ. Манифестъ 905 года былъ мечтой меньшинства населенія. Большинство народа — крестьянство — къ политической реформѣ отнеслось безучастно; она ихъ жизни не измѣнила. Реформы Александра II затронули всѣхъ, отозвались въ каждой хижинѣ; въ этомъ смыслѣ онѣ были болѣе народны, чѣмъ тѣ которыя увидѣло время девятисотыхъ годовъ.

Если въ содержаніи реформъ двухъ эпохъ было полное сходство, то громадная разница была въ обстановкѣ ихъ осуществленія. Реформы девятисотыхъ годовъ явились на десятомъ году царствованія Николая II въ результатѣ долгой борьбы его съ обществомъ. Николай II даль эти реформы противъ желанія, какъ черезъ 12 лѣтъ даль свое отреченіе. Въ шестидесятыхъ годахъ Императоръ шелъ наоборотъ впереди прогрессивной волны, взялъ починъ реформъ на себя и выдержалъ за нихъ борьбу съ большинствомъ тогдашняго «общества».

Это не значитъ, что реформы были дѣломъ его личныхъ симпатій. Въ бытность наслѣдникомъ Александръ II не скрывалъ реакціоннаго настроенія, и дворянская крѣпостная среда его считала своимъ. Его воцареніе ничего добраго для крестьянъ не предвѣщало. Къ тому же Александръ своего отца обожалъ и передъ политикой его преклонялся; отъ него было трудно ожидать крутой перемѣны. Реформы Александра II въ сущности были такъ-же вынуждены, какъ и реформы Николая II; ихъ исторгнули у него обстоятельства и дальновидные сотрудники трона. Но онъ умѣлъ во время уступить. Если по своимъ личнымъ симпатіямъ Александръ II принадлежалъ къ противоположному лагерю, его заслуга только тѣмъ больше. Говоря языкомъ нашего времени, это явилось примѣромъ «жертвеннаго» служенія государству. Въ воспоминаніяхъ Б. Н. Чичерина, авторъ, который преклонялся передъ реформами Александра II, съ огорченіемъ говоритъ, что личность Александра И не соотвѣтствовала его великому дѣлу. Наблюдая его, онъ былъ разочарованъ. «Откуда, спрашивалъ онъ, взялись эти великія дѣянія, которыя перевернули русскую землю и разомъ поставили ее на новый путь?» Несоотвѣтствія исторической личности дѣлу, которое она совершаетъ въ исторіи и памяти, которую по себѣ оставляетъ, довольно обычны, и отъ трагизма доходятъ иногда до комизма. Это капризы исторіи, которые просто надо принять, какъ принимаютъ случайности. Но слѣдуетъ быть справедливымъ. Если за ошибки царствованія мы обвиняемъ не только совѣтчиковъ, но и Монарха, который ихъ слушаетъ, мы не должны отнимать у него заслуги тогда, когда онъ внемлетъ разумнымъ совѣтамъ.

Въ личныхъ режимахъ перемѣна политики естественно совпадаетъ съ перемѣною царствованія; въ это время всегда надѣются на перемѣну. Это случилось и съ Александромъ и съ Николаемъ II. Александръ II еще ничѣмъ себя не обнаружилъ, а всѣ чего-то отъ него ожидали. Это можно видѣть на Герценѣ. Къ Николаю I онъ былъ безпощаденъ; смерть его вызвала въ немъ не только взрывъ необузданной радости, но и сомнительный способъ ея выраженія. Но тотъ же Герценъ былъ полонъ надеждъ да Александра II и при его воцареніи написалъ ему одно изъ тѣхъ писемъ, которыя умѣлъ писать только онъ. Онъ указалъ, что Александръ ІІ входилъ на престолъ подъ счастливымъ созвѣздіемъ; на немъ нѣтъ ни кровавыхъ пятен, ни угрызеній совѣсти (намекъ на декабристовъ и Павла). Въ этомъ была вѣрная мысль; Александръ II не былъ еще связанъ съ опредѣленной политикой. Восшествіе его на престолъ было моментомъ, когда можно было рѣшаться и онъ его не упустилъ.

Не такъ поступилъ Николай II. Смерть Александра ІІІ тоже возбудила надежды, что реакція окончилась. Николай II, какъ и Александръ II, вступилъ на тронъ кровью не обагренный. Въ этомъ было преимущество ихъ обоихъ передъ ихъ отцами, Николаемъ I и Александромъ III, которые шли на престолъ черезъ трупы. У Николая II были психологическія предпосылки для измѣненія курса. Въ совѣтахъ, направленныхъ въ эту сторону, не было недостатка. Николай II ихъ не послушалъ. Онъ объявилъ ихъ безсмыслицей и политику своего отца продолжалъ. И когда черезъ 10 лѣтъ онъ вступилъ, наконецъ, на либеральный путь, какъ побѣжденный въ борьбѣ, и связалъ свое имя съ реформой, которую можно было бы поставить наряду съ реформами Александра II, это личнаго его престижа и популярности не увеличило. Искренности его никто не повѣрилъ; примиренія общества съ исторической властью не состоялось; и моментъ, когда все было такъ просто, къ нему не вернулся.

Но въ шестидесятыхъ годахъ надежды страны обмануты не были. Въ самомъ Манифестѣ о мирѣ зазвучали новые ноты; а рескриптъ 57 г. Назимову поставилъ точки на і. Было произнесено завѣтное слово. Вѣдь это какъ если бы Николай II въ январѣ 95 г. вмѣсто «безсмысленныхъ мечтаній» заявилъ о рѣшеніи дать конституцію. И откликъ общества не замедлилъ. Взрывъ восторга закрѣпилъ слова Государя. «Мы имѣемъ дѣло», писалъ Герценъ въ статьѣ «Ты побѣдилъ Галилеянинъ», уже не съ случайнымъ преемникомъ Николая, — а съ мощнымъ дѣятелемъ, открывающимъ новую эру для Россіи; онъ столько же наслѣдникъ 14 декабря, какъ Николая. Имя Александра II отнынѣ принадлежитъ исторіи… Начало освобожденія крестьянъ сдѣлано имъ, грядущія поколѣнія этого не забудутъ».

Не молчало и легальное общество. 28 декабря 57 года самые видные его представители собрались въ Москвѣ на политическій банкетъ, вещь дотолѣ неслыханную. На немъ говорили: «новымъ духомъ вѣетъ, новое время настало. Мы дожили, мы присутствуемъ при второмъ преобразованіи Россіи» (рѣчь Павлова).

Вотъ какъ началась эпоха реформъ. Можно было думать, что война общества съ властью окончилась. Чтобы Герценъ назвалъ Александра II наслѣдникомъ декабристовъ, принесъ повинную — ты побѣдилъ Галилеянинъ, — нуженъ былъ душевный переворотъ. Его сдѣлалъ починъ Александра II. Для реформъ это было неоцѣненное благо. Царствованіе Николая II могло пойти иначе, если бы въ 95 году онъ вдохновился примѣромъ своего Великаго Дѣда; и, наоборотъ, взрывъ 1917 года совершился бы раньше, если бы Александръ II попытался продолжать политику Николая. Конечно, никому не дано обойти этапы естественнаго развитія государства, какъ никому не дано помѣшать организму рости, зрѣть и стариться. Но какъ можно избавить организмъ отъ болѣзней или увѣчій, можно избавить и государство отъ катастрофъ и революцій.

Именно въ этомъ заключалась заслуга Александра II. «Второе преобразованіе Россіи» онъ сумѣлъ провести и притомъ безъ Революціи. Но если сейчасъ мы въ этомъ видимъ заслугу, то тогда это цѣнили иначе.

Взрывъ восторга, который вызвалъ рескриптъ Государя Назимову, продолжался не дольше, чѣмъ знаменитый baiser Lamourette, или въ наши дни рукопожатіе Бубликова. Все вернулось на прежнія рельсы. Реформы Александра II, которыя осуществляли программу русскаго либерализма, совершались въ парадоксальной обстановкѣ: при увеличивающемся охлажденіи власти и либеральной общественности, при преслѣдованіи прессы и общественныхъ дѣятелей и ростѣ въ странѣ революціоннаго озлобленія. Общественность того времени, а позднѣе и нашего вину за это возлагала на одного Александра ІІ: онъ оттолкнулъ силу, которая шла навстрѣчу ему и не дооцѣнилъ помощи, которую она могла ему дать; онъ не сумѣлъ оторваться отъ привычекъ самодержавія и поручилъ дѣло либеральныхъ реформъ тѣмъ, кто ихъ въ душѣ ненавидѣлъ. Это испортило эпоху реформъ, толкнуло страну къ революціонной борьбѣ съ исторической властью. Словомъ, Александръ ІІ сдѣлалъ ту-же ошибку, какая была сдѣлана въ 906 г., когда Столыпинъ во время Первой Думы сорвалъ кадетское министерство.

Послѣ нашего опыта такъ односторонне глядѣть мы не можемъ. Негодованіе тогдашней общественности можно понять. Мы сами видѣли, какъ незаслуженно могло быть поступлено съ тѣми, кто хотѣлъ помогать исторической власти. Но теперь мы должны цѣнить то, о чемъ въ шестидесятые годы не думали, что реформа такой глубины, притомъ опоздавшая на много десятилѣтій, была проведена безъ революціоннаго потрясенія. Александръ II не только сумѣлъ взять на себя починъ реформы, но и до конца ее въ своихъ рукахъ удержать. Раньше видѣть въ этомъ заслугу мы были несклонны Героическая сторона Революціи насъ прельщала больше, чѣмъ проза реформы и 14-го іюля было ближе нашему сердцу, чѣмъ 19 февраля. Блага порядка и права цѣнятъ, когда ихъ болѣе нѣтъ, какъ цѣнятъ миръ во время войны, а по сравненію Мицкевича — здоровье во время болѣзни. Конечно, если бы Александръ II выронилъ власть и Революція разразилась бы, она въ его время не привела бы кь такой катастрофѣ, какъ въ наше. Аппаратъ старой власти не былъ тогда такъ разложенъ. Революцію бы не встрѣтили такимъ общимъ восторгомъ; съ ней бы стали бороться и ее побѣдили бы; но ея усмиреніе стоило бы все-таки столько крови и горя, что въ сравненіи съ ними законныя обиды либеральной общественности покажутся мелочью.

Наше отношеніе къ политикѣ Александра II зависитъ поэтому отъ вопроса; была ли дѣйствительно опасность, что его реформы приведутъ къ Революціи? Теперь легко говорить: Революціи не произошло, значитъ ея быть не могло. Это такъ-же легко, какъ сказать про 17-ый годъ: избѣжать Революціи было нельзя. Конечно, искусственно Революціи сдѣлать нельзя. Пропаганда, деньги, жертвы собой — все останется втунѣ, если для Революціи не имѣется почвы. И почву готовитъ не пропаганда революціонеровъ, которая можетъ падать на народныя массы такъ-же безплодно, какъ зерно на мостовую; почву въ теченіе поколѣній готовитъ вся жизнь и больше всего дѣйствія власти. Если Революція разразилась и ею были захвачены глубокія массы, то это показываетъ, что почва готова была. Но одной почвы мало, какъ для пожара мало одного горючаго матеріала. Для того, чтобы задвигались массы и своей стихійной силой могли сбросить прежній порядокъ, необходимо опредѣленное поведеніе власти. Правительство, у котораго въ рукахъ вся сила, всегда виновато. Революція его преступленіе и его Немезида. Оно виновато тѣмъ, въ чемъ лежитъ его прямая обязанность: сначала непониманіемъ своего долга, а потомъ неиспользованіемъ своей силы. Оно не уступаетъ тогда, когда нужно, и уступаетъ тамъ, гдѣ нельзя; борется съ тѣмъ, что само должно было дѣлать, а складываетъ оружіе тогда, когда должно бороться. Когда почва готова для взрыва, такія ошибки ведутъ къ катастрофѣ Въ 1917 году почва для Революціи конечно была подготовлена и не со вчерашняго дня; вѣдь всѣ нужные для Революціи элементы были уже налицо въ 995 году. По тогда она не разразилась; а тѣ, которые по своей терминологіи предпочитаютъ событія 905 г называть «Революціей», должны будутъ по крайней мѣрѣ признать, что она была остановлена въ самомъ началѣ опредѣленными дѣйствіями власти. За эти дѣйствія власть тогда и поносили. То-же могло произойти и во время войны. Мы можемъ разно мыслить о томъ, какія дѣйствія могли предотвратить Революцію; соглашеніе ли Государя съ Думой на программѣ Прогрессивнаго Блока, дворцовый ли переворотъ въ пользу Думы, воцареніе Михаила или, напротивъ, какъ думали справа — государственный переворотъ, который отмѣнилъ бы конституцію и возстановилъ Самодержавіе. Подобныхъ предположеній провѣрить нельзя и потому ихъ можно только высказывать. Но едва ли кто будетъ поддерживать мнѣніе, что никакими дѣйствіями и ни съ какого момента сохранить порядокъ въ Россіи было нельзя. Кто смотритъ такъ на исторію, тому нечего дѣлать въ политикѣ. Политикамъ все гда приходится имѣть дѣло съ матеріаломъ, который приготовленъ не ими. Въ немъ они неповинны; но зато обязаны понимать, что можно съ нимъ сдѣлать. Всѣ революціи въ концѣ концовъ происходятъ лишь отъ того, что люди у власти необходимость нѣкоторыхъ перемѣнъ вовремя не понимаютъ. Чѣмъ позднѣе берутся за нихъ, тѣмъ провести ихъ труднѣе; тѣмъ болѣе власть должна быть осторожна, чтобы не дать вспыхнуть пожару. Власть, которой приходится проводить реформу уже опоздалую, подобна оператору, который дѣлаетъ операцію въ моментъ обостренія застарѣлой болѣзни. Операція становится отъ этого трудной. Но если больной умретъ въ рукахъ оператора, это не значитъ, что въ болѣе умѣлыхъ рукахъ операція не могла кончиться иначе. И если самъ операторъ такъ объясняетъ свою неудачу, то ему меньше всѣхъ можно на слово вѣрить. Точно такъ же, когда реформа кончается общимъ крушеніемъ, это само по себѣ не доказываетъ, что болѣе умѣлые люди у власти не могли бы этого избѣжать, хотя бы сами реформаторы своихъ ошибокъ не признавали и одно допущеніе ихъ возможности клеймили «отступничествомъ» и «отреченіемъ отъ идеала».

Взглянемъ съ этой точки зрѣнія на шестидесятые годы. Была ли въ это время подготовлена почва для Революціи? Во всѣхъ странахъ, а въ Россіи особенно Революція безъ участія крестьянства немыслима. Крестьяне вездѣ представляютъ консервативную силу, которая является основой порядка. Только когда недовольно крестьянство, сила правительства противъ народныхъ движеній становится шаткой. Вѣдь будь въ 917 году крестьяне довольны, не отзовись они на революціонные лозунги, — Революція не получила бы того развитія, которое она получила. И большевистская власть серьезно зашаталась только съ тѣхъ поръ, какъ своей политикой возмутила крестьянство; съ нимъ однимъ она не справилась и не справится. Но что было въ шестидесятые годы? Несомнѣнно, что положеніе и настроеніе крестьянъ было тогда безконечно острѣе. Какими бы красками мы ни рисовали современный крестьянскій вопросъ, положеніе крестьянъ въ наше время не могло идти въ сравненіе съ крѣпостнымъ состояніемъ. Болѣе: если наши крестьяне болѣзненно переносили недочеты своего крестьянскаго быта, то потому, что они имъ напоминали старое господское время, не давали забыть крѣпостничества. Въ какомъ же настроеніи жила деревня тогда, когда крѣпостное право было фактомъ, на которомъ стояла вся жизнь? Намъ нечего и догадываться. Суровая эпоха Николая I была тѣмъ не менѣе эпохой крестьянскихъ волненій; число ихъ исчислялось многими сотнями. Только позднѣе стало понятно, какой трагическій смыслъ имѣлъ намекъ Александра II въ его рѣчи къ дворянамъ Москвы, что крѣпостное право продолжаться не можетъ и лучше отмѣнить его сверху, чѣмъ ждать «пока оно отмѣнится снизу». Пусть государственная власть была сильнѣе отдѣльныхъ крестьянскихъ бунтовъ; однородность крестьянскаго настроенія дѣлала возможнымъ превращеніе ихъ въ общій пожаръ, подобный тому, который меньше чѣмъ за 75 лѣтъ передъ этимъ зажегъ Пугачевъ. Конечно и этотъ бунтъ, по вѣщему слову поэта, былъ бы такимъ же «безсмысленнымъ и безпощаднымъ», не имѣлъ бы ни программы, ни будущности; онъ былъ бы отъ этого не менѣе страшенъ. Что Александръ II рѣшилъ дать волю крестьянамъ, не дожидаясь его — большая передъ Россіей заслуга. Но онъ долженъ былъ помнить, какъ запоздала реформа, на какой взрывчатой почвѣ онъ принужденъ былъ работать и какъ надо было быть осторожнымъ.

Уже въ этомъ пунктѣ власть расходилась съ нашей общественностью. Опасенія и тревоги правительства можетъ быть шли дальше, чѣмъ нужно: такъ эта боязнь заставила отложить на двѣ недѣли объявленіе Манифеста; надъ этой мѣрой можно смѣяться, какъ надъ ненужной мнительностью. Но общественность того времени, полная той же вѣры въ народъ, которой она была переполнена вь 917 г., грѣшила противоположной болѣе опасною крайностью. Она самой возможности революціоннаго взрыва не видѣла или его не боялась. При лучшихъ намѣреніяхъ она могла скомпрометировать успѣхъ того дѣла, которому хотѣла служить. Возьмемъ того же Герцена, въ тотъ моментъ его жизни, когда его довѣріе къ власти, желаніе безкорыстно ей помогать, достигло своего апогея. О чемъ онъ мечталъ въ своей статьѣ «Ты побѣдилъ, Галилеянинъ»? Объ единствѣ власти и мысли, Государя и общества. «Что могутъ они (крѣпостники) противопоставить, когда противъ нихъ власть и свобода, образованное меньшинство и весь народъ, царская воля и общественное мнѣніе?» (Колоколъ № 9, г. 58).

Можно ли представить себѣ болѣе разумное настроеніе? Но Герценъ тутъ же даетъ образчикъ той помощи, которую гласность и общество могутъ оказать исторической власти. Только дайте имъ схватиться съ крѣпостниками; «Посмотрѣли бы мы, право, au grand jour на этихъ защитниковъ розогъ и крещеной собственности, забрызганныхъ кровью жертвъ, на этихъ грабителей по дворянской грамотѣ, на этихъ людокрадовъ, отнимающихъ у матерей дѣтей, торгашей, продающихъ дѣвокъ, барышниковъ рекрутами. Выходите же на арену — дайте на васъ посмотрѣть, родные волки великороссійскіе, можетъ Вы поумнѣли со временъ Пугачева, какая у Васъ шерсть, есть ли у Васъ зубы, уши… Выходите же изъ вашихъ тамбовскихъ и всяческихъ берлогъ — Собакевичи, Ноздревы, Плюшкины и пуще всего Пѣночкины, попробуйте не розгой, а перомъ, не въ конюшнѣ, а на бѣломъ свѣтѣ высказаться. Помѣряемтесь».

Легко представить, что Герценъ могъ написать на эти темы, какіе удары онъ нанесъ бы крѣпостникамъ! Въ странѣ управляемой общественнымъ мнѣніемъ, гдѣ нужно его убѣждать, общественное мнѣніе такъ и составляется. Европеецъ Герценъ видѣлъ свое дѣло въ томъ, въ чемъ въ Европѣ было призваніе всякаго публициста. Въ Россіи того времени предпосылки для удачи реформъ были другія. И мы можемъ понять Александра II. когда отъ подобной помощи общества онъ уклонился и ее запретилъ. Ни Герценъ, ни тѣ низшіе по таланту писатели, которые стали бы разрабатывать тѣ-же самыя темы. не могли представить себѣ, не измѣняя традиціи русской общественности, что подобная идейная борьба въ условіяхъ русской жизни была не нужна и безконечно опасна. Если бы крестьяне были довольны своимъ положеніемъ или если бы забитость ихъ была такъ велика, что никакая неосторожность не могла бы ихъ сдвинуть, публичная борьба идей была бы только полезна. Но реформа сверху вовремя сдѣлана не была; ее дѣлали теперь потому, что она сама шла уже снизу; въ странѣ то и дѣло вспыхивали пожары, которые едва успѣвали тушить. Элементарная осторожность подсказывала, что надо поставить крестьянъ передъ совершившимся фактомъ, не томить ихъ неопредѣленностью, возбуждая въ нихъ надежды или отчаяніе. Какая сила могла заставить крестьянъ по-прежнему подчиняться помѣщикамъ, если бы они узнали, что освобожденіе предрѣшено, что его задерживаютъ простыя формальности, да упорство помѣщиковъ, которыхъ за это публично распинала бы литература? Наша общественность вообще мало считалась съ свойствами народной психологіи. При обсужденіи закона 9-го ноября въ Государственной Думѣ отъ имени кадетской партіи было внесено предложеніе о простомъ распространеніи на крестьянъ общихъ законовъ о раздѣлѣ общей собственности, вмѣсто спеціальныхъ правилъ 9 ноября. А. И. Лыкошинъ, который представлялъ правительство, указывалъ, во что въ условіяхъ крестьянской дѣйствительности превратятся тѣ два года легальнаго оставленія подобныхъ просьбъ «безъ движенія», когда по закону заинтересованныя лица должны сойтись миролюбиво. Какой адъ былъ бы внесенъ въ деревню этимъ благожелательнымъ, принципіально безупречнымъ предложеніемъ, благодаря только тому, что о психологической неподготовленности народа думали мало? Послѣ нашего опыта мы можемъ представить то, что получилось бы въ шестидесятыхъ годахъ при такомъ способѣ дѣйствій. Мы сами испытали къ какимъ послѣдствіямъ могутъ приводить публичныя обѣщанія власти. Когда 17 октября 905 г. Манифестъ былъ объявленъ, онъ только возложилъ на правительство долгъ выработать новые законы и воплотить въ нихъ иныя начала политической жизни. По Манифесту надо было ожидать новыхъ законовъ, а пока жить по-старымъ. Въ способѣ ихъ примѣненія могла уже быть разница, но старые законы пока должны были регулировать жизнь. Такъ говорила логика. Но никто не хотѣлъ такъ понимать Манифеста. Люди юридически образованные, по взглядамъ часто умѣренные, считали, что послѣ Манифеста старыхъ законовъ болѣе нѣтъ, не можетъ быть ограниченій свободы слова, собраній, личности; они отказывались предупреждать полицію о публичныхъ собраніяхъ и представлять въ цензуру узаконенное число экземпляровъ, въ увѣренности, что старыхъ законовъ не существуетъ, а есть только «свобода». Юридически такая увѣренность была безсмысленна, но психологически совершенно понятна. Помню разговоръ со Столыпинымъ, который всю вину за событія 905 г. возлагалъ на С. Ю. Витте за то, что тотъ, объявляя принципы, не издалъ одновременно съ этимъ законовъ. И Витте понималъ эту опасность; у него только матеріально не было времени, да къ тому же онъ преувеличивалъ благоразуміе образованнаго русскаго общества. Онъ въ этомъ ошибся. Но чѣмъ можно было бы оправдать подобный легкомысленный образъ дѣйствій въ шестидесятыхъ годахъ? Развѣ изъ-за того, что власть взяла на себя иниціативу реформы, она имѣла право забыть, что положеніе все же опасно, что крестьянство доведено до бѣлаго каленія? Допустить роскошь публичнаго обсужденія своихъ предположеній, обезпечить свободу всѣмъ мнѣніямъ значило бы не понимать той отвѣтственности, которая лежала на власти. Это значило бы предполагать, что народъ воспитанный въ рабствѣ и темнотѣ столь же политически зрѣлъ, какъ искушенныя опытомъ демократіи, гдѣ ни газетныя схватки съ властями, ни поношенія ихъ, ни соблазнительные лозунги вродѣ свободы и равенства впечатлѣнія не производятъ, такъ какъ къ громкимъ словамъ всѣ привыкли и цѣну имъ знаютъ.

Эти соображенія не ограничиваются крестьянской реформой; вопросъ стоялъ шире. Въ государственномъ организмѣ все связано. Напряженное состояніе крестьянства не исчезло и послѣ 19 февраля; напротивъ. «Положеніе» поставило передъ крестьянами рядъ новыхъ вопросовъ, на которые не отвѣчала привычка и которые давали крестьянамъ поводъ высказывать свои пожеланія. Какъ отмѣчаетъ В. А. Мякотинъ въ интересной статьѣ, напечатанной въ № 4 «Послѣднихъ Новостей» (за текущій годъ), въ которой онъ реферируетъ работу Дубровскаго, въ одной Черниговской губерніи въ годы освобожденія, уже послѣ него участвовали въ бунтахъ 12 тысячъ человѣкъ. Бунты прекратились только позднѣе, а въ первое время усилились. Это было въ порядкѣ вещей. Но потому въ этотъ періодъ была необходима Россіи не только разумная, но и сильная власть, которая не боялась бы либеральныхъ реформъ, но не переставала бы быть властью, которая управляла бы страной, а не носилась по волѣ народной стихіи. Въ переломные моменты исторіи естественны, но и опасны проявленія неподчиненія властямъ и закону; въ нихъ начинаютъ видѣть тогда не простой безпорядокъ,а выраженіе суверенной воли народа. А при такомъ взглядѣ на нихъ эти явленія становятся прологомъ къ Революціи. Это сознавалось отдѣльными умами за весь долгій періодъ, который начался въ 60-ые годы и кончился катастрофой 917 г. Въ 57 году Б. Н. Чичеринъ въ частномъ письмѣ писалъ своему брату Василію: «въ настоящее время въ Россіи потребны двѣ вещи: либеральныя мѣры и сильная власть». Эта формула, какъ видно изъ отвѣта Василія, нашла наверху большой откликъ. Въ 905 г., какъ вспоминаетъ Д. Н. Шиповъ, Витте говорилъ ему то-же самое: «онъ не боится людей лѣваго направленія, но считаетъ необходимымъ, чтобы общественные дѣятели, которые войдутъ въ составъ кабинета, опредѣленно сознавали необходимость поддержать авторитетъ государственной власти и порядокъ въ странѣ въ переходное трудное время». Если видѣть спасеніе Россіи въ глубокихъ реформахъ съ ея «завоеваніями», эта формула «либеральныя мѣры и сильная власть» была программой, отъ которой отступать было нельзя.

Была ли готова Россія къ воспріятію подобной программы? Все наше прошлое, роковое царствованіе Николая I ее учило другому. И опытъ нашего времени позволяетъ теперь яснѣе понять трагедію шестидесятыхъ годовъ.

Во-первыхъ, годилась ли власть къ проведенію либеральныхъ реформъ? Она ихъ провела и реформы оказались лучше, чѣмъ это думало неопытное русское общество. Но сколько было при этомъ ненужныхъ ошибокъ и треній! Власть въ теченіе поколѣній привыкла смотрѣть на либеральные принципы, какъ на преступные, съ государственнымъ порядкомъ несовмѣстимые. Ни за отдѣльнымъ человѣкомъ, ни за обществомъ власть не признавала права на самостоятельность; свою силу власть смѣшивала съ возможностью самой во все вмѣшиваться, быть выше закона. Либеральная политика по отношенію къ обществу не была ей понятна. И когда приходилось ее примѣнять, воспитанная въ прежнихъ традиціяхъ власть либо ей старалась противодѣйствовать, либо забывала свой долгъ и уступала легкомысленнымъ общественнымъ требованіямъ тамъ, гдѣ уступать было нельзя. Такъ наряду съ властными чиновниками старой формаціи появился типъ либеральныхъ администраторовъ, ищущихъ популярности, которые сдавали позиціи передъ малѣйшимъ напоромъ и компрометировали либерализмъ. Власти приходилось себя переучивать и ученіе не всегда шло успѣшно. Примѣровъ ошибокъ и даже нелѣпостей было сколько угодно и общество злорадно ихъ отмѣчало, приходя къ заключенію, что съ подобнй властью ничего сдѣлать нельзя.

Но надо посмотрѣть и обратную сторону. Было ли самое общество подготовлено къ выполненію этой задачи, понимало ли оно, чего отъ него требуетъ формула — «либеральныя реформы и сильная власть»? Этого пониманія а priori было нельзя ожидать. Русское общество или та часть его, которой присвоенъ своеобразный терминъ «общественность», т. е. та часть, которая хотѣла активно участвовать въ строеніи государственной и общественной жизни, пережило при прежнемъ режимѣ вредную школу. Бисмаркъ сказалъ, что ничто такъ не развращаетъ политиковъ, какъ долгое пребываніе въ оппозиціи. А для нашей либеральной общественности состояніе оппозиціи было хроническимъ; для нея не было надежды стать когда-либо властью. Никакой опытъ не позволялъ ей провѣрить на практикѣ ея утвержденія; вся ея сила была въ теоретическомъ идеалѣ и въ вѣрности этому идеалу, безъ раздумья о томъ, въ какой мѣрѣ страна была къ нему подготовлена. Эта черта нашей общественности съ яркостью обнаружилась въ нашу эпоху; ей объясняется негодованіе, съ которымъ общество встрѣтило основные законы 906 г., легкость, съ которой всѣ сошлись на требованіи полновластнаго Учредительнаго Собранія для переустройства Россіи и вѣра въ своевременность и спасительность четырехвостки. Въ 3-ей Государственной Думѣ Милюковъ сказалъ въ одной рѣчи, что русское государство заперто тремя замками, которые нужно сначала снять: нужно начать съ введенія четырехвостки, однопалатности и парламентаризма. Какъ демократическій идеалъ, такая концепція совершенно законна; но съ идеала нельзя начинать. Страну надо къ нему воспитывать и готовить. Либеральная общественность этого признавать не хотѣла. Едва ли всѣ это поняли и теперь въ эмиграціи. Можемъ ли мы удивляться, что въ шестидесятыхъ годахъ нашейобщественности это было еще менѣе понятно и что всѣ тѣ реформы, о которыхъ она въ то время мечтала, шли гораздо дальше того, что освобожденная впервые страна могла бы воспріять и усвоить? Потому было нельзя ожидать, что бы либеральная общественность съ ея взглядами могла въ то время стать опорой для власти.

И это особенно потому, что у нашей общественности была другая основная черта, какъ послѣдствіе того же хроническаго состоянія оппозиціи. Власть и общество представляли два воюющихъ лагеря. Поистинѣ страшно смотрѣть какъ за послѣдній вѣкъ мы въ сущности мало мѣнялись. Классическое противоположеніе — мы и они — на которомъ стояла русская жизнь нашего времени, въ тѣхъ же почти выраженіяхъ было изложено въ 57 году Чичеринымъ въ его письмѣ къ брату.

«Все наше несчастье въ настоящее время состоитъ въ томъ, что правительство и общество составляютъ какъ бы два лагеря, которые не имѣютъ между собой рѣшительно ничего общаго. Правительство живетъ въ заколдованномъ кругу тайныхъ и дѣйствительныхъ тайныхъ совѣтниковъ, а общество всякаго тайнаго и дѣйствительнаго тайнаго совѣтника считаетъ почти что личнымъ своимъ врагомъ».

У враговъ во время войны свои отношенія; потому для нашего общества всякое соглашеніе съ властью, простое перемиріе съ ней казалось измѣной. Перемиріе допускалось только какъ скрытая капитуляція, подобная перемирію, которое Фошъ предложилъ нѣмецкимъ войскамъ. Въ русскомъ сознаніи понятіе компромисса, т. е. то, что по Бисмарку является сущностью политической жизни, имѣло одіозный характеръ. Сотрудничество съ властью казалось переходомъ къ врагу. Отъ этихъ привычекъ общество не отдѣлалось даже послѣ 917 г., когда само стало властью; оно даже нашу февральскую власть не переставало упрекать въ томъ, что власть не считается съ общественнымъ мнѣніемъ. Поддерживать же людей противоположнаго лагеря, сотрудничать съ ними, всегда казалось измѣной. Наша общественность показала это въ 906 г., когда на просьбу новой власти ее поддержать, отвѣтила своимъ ультиматумомъ. Въ шестидесятыхъ годахъ эти настроенія были не только острѣе, но и много понятнѣе; потому самая формула, «сильной власти» была въ рѣзкомъ противорѣчіи съ привычными взглядами нашей общественности.

Вѣковая отчужденность власти отъ общества воспитала въ обоихъ два крайнихъ взгляда на то, что такое сильная власть. Власть видѣла силу въ превращеніи общества въ послушныхъ подданныхъ, въ возможности быть самой выше закона и права. Сочувствіе общества казалось ненужнымъ; власть черпала свою силу въ себѣ, въ своемъ аппаратѣ, въ идеологическомъ представленіи о власти «Божьей Милостью». А общество борясь съ ней, кончило тѣмъ, что стало считать власть инороднымъ тѣломъ въ странѣ, оскорбляться на всякое проявленіе силы, видя въ немъ покушеніе на «народную волю», мистическій терминъ, сущность котораго не сумѣло раскрыть ни одно колдовство. Россія была во всѣхъ отношеніяхъ отсталой страной. Ея отсталость заключалась не только въ политическомъ строѣ, въ экономической неразвитости, но въ примитивности воззрѣній передовыхъ нашихь партій, которыя продолжали отражать въ себѣ давно изжитыя представленія. Общественность не хотѣла признать, что власть, одно обладаніе ею есть великая сила, которая можетъ стать источникомъ зла, но можетъ сдѣлать и то неоцѣненное благо, съ которымъ не идутъ въ сравненіе самоотверженныя потуги общественности. Общество привыкло видѣть въ власти одно только зло и его идеологія стремилась къ ослабленію этого зла, къ парализованію власти, къ подчиненію ея тому, въ чемъ видѣли «волю народа». Наше общество думало, что стоитъ власти отказаться отъ примѣненія силы, какъ власть станетъ сильной однимъ сочувствіемъ общества. Истинная проблема власти знакома ему не была. Ведя идейную борьбу съ правительствомъ во имя народа, обществу мало приходилось сталкиваться съ несовершенствомъ народа, да и самого общества. Борьба съ ними лежала почти цѣликомъ на плечахъ одной власти. Дѣломъ общественности было показывать, какъ власть далека отъ идеала и какъ нашъ государственный строй, пріемы правительства не похожи на европейскую демократію. Полемика, діалектика были главными орудіями этого дѣла; спеціалисты полемики письменной или устной, писатели и ораторы, журналисты и адвокаты, сходили за людей государственныхъ и однимъ краснорѣчіемъ можно было дѣлать карьеру. Того, что составляетъ сущность государственнаго человѣка, т. е. умѣнья правильно оцѣнить свои силы, понять, что въ данной обстановкѣ возможно и умѣть этого достигнуть не на одинъ только моментъ, этого свойства общественность выявить не могла, если бы объ этомъ и думала. Но сй объ этомъ думать не приходилось; стать правительствомъ она все равно не могла, а указаніями на неподготовленность общества пользовалась и злоупотребляла прежняя власть. Общественность не хотѣла выступать на путь, который привыкла оспаривать, и она укрѣпила въ себѣ вѣру въ тѣ исключительныя достоинства нашего народа и общества, которыя будто бы только бездарная власть не умѣла использовать.

Эти черты съ исключительной яркостью сказались въ тѣ времена, которыя пережили мы; но по нимъ мы можемъ теперь судить и о томъ, что происходило въ шестидесятые годы. Вѣдь у насъ создалось убѣжденіе, что введеніе народнаго представительства немедленно настолько власть укрѣпитъ, что революціонная борьба съ этой властью станетъ немыслима. Земскія привѣтствія Святополкъ-Мирскому послѣ его словъ о довѣріи, адреса Государю, ноябрьскій съѣздъ 904 г., депутація іюля 905 г. и знаменитая рѣчь С. Н. Трубецкого, были искренни. На Московскомъ дворянскомъ собраніи 904 г., гдѣ меньшинство съ предводителемъ во главѣ хотѣло провести адресъ либеральнаго направленія, томъ единственномъ дворянскомъ собраніи, на которомъ меня пригласили участвовать, многіе убѣжденно доказывали, что созывъ народнаго представительства дастъ Государю такую опору, противъ которой голосъ крамолы не посмѣетъ подняться. Пусть тогда это было «весенней» иллюзіей. Но когда и позднѣе мы уже видѣли событія октября 905 г., успѣшную проповѣдь вооруженнаго возстанія послѣ объявленія конституціи, слышали заявленія, что революціонныя партіи не подчинятся даже четырехвосткѣ, наблюдали пропаганду въ деревнѣ, московское возстаніе и баррикады, мы все-таки продолжали утверждать, что причина этого исключительно провокаціонныя дѣйствія власти, что полная амнистія, четырехвостка, полновластное Учредительное Собраніе сразу успокоятъ хаосъ. Въ доказательство этого мы все еще ссылались на то, что наши революціонеры протестовали противъ убійства Американскаго Президента Гарфильда, а въ 81 году обѣщали прекратить терроръ, если Александръ ІІІ дастъ конституцію. Даже такой человѣкъ, какъ Д. Н. Шиповъ, тогда совѣтовалъ четырехвостку, такъ какъ одна она можетъ общество успокоить и сдѣлать власть сильной. Эти примитивные взгляды, которымъ общественность осталась вѣрна и въ 917 г., отъ которыхъ многіе не отказались и въ эмиграціи, въ которыхъ и сейчасъ не позволено усомниться, подъ страхомъ упрека въ «отступничествѣ», были если не національнымъ характеромъ, то возрастнымъ свойствомъ нашей общественности.

То-же самое въ еще болѣе обостренной формѣ происходило въ шестидесятыхъ годахъ; Николаевская школа дала нашему обществу еще менѣе опыта практической дѣятельности и потому еще болѣе непоколебимую вѣру въ мудрость народа. Потому формула Чичерина о «либеральныхъ мѣрахъ и сильной власти», т. е. формула истиннаго либерализма (безъ которой онъ былъ бы только преддверіемъ Революціи), имѣла такую судьбу. Она вызвала радостную сенсацію въ лагерѣ правыхъ, гдѣ въ ней оцѣнили непривычное для либерала желаніе сильной власти. А для лѣваго лагеря она звучала реакціей и Чичеринъ былъ зачисленъ въ разрядъ ренегатовъ. Только позднѣе стали отдавать справедливость его личности и его взглядамъ. Въ разгаръ освободительнаго движенія С. Н. Трубецкой говорилъ, съ какимъ восторгомъ перечитывалъ его давно забытую книгу «о народномъ представительствѣ», полную не только политической мудрости, но злободневности. Но въ упоеніи шестидесятыхъ годовъ указанія Чичерина на неподготовленность общества, на его излишнюю нервность и требовательность, а главное его основная мысль о необходимости сотрудничать съ властью, а не только съ нею бороться, была доступна только избраннымъ людямъ, отъ которыхъ за это отвертывалось широкое общество. Не Чичеринъ, а Герценъ былъ выразителемъ нашего общества. Герценъ человѣкъ исключительныхъ дарованій и патріотизма, закидывавшій, по выраженію Кавелина, мысли впередъ на столѣтія, преданный дѣлу безъ тщеславія, сумѣвшій отдать должное Александру ІІ, Герценъ безпощадно осудилъ Чичерина. И не за Чичеринскій «обвинительный актъ», который могъ его лично обидѣть, но за который такой рыцарь, какъ Герценъ и въ ту эпоху, когда джентельменство не исключалось въ партійной полемикѣ, мстить бы не сталъ; Герцену какъ революціонной натурѣ было ненавистно самое «пріятіе» власти, какъ говорятъ въ наше время, сотрудничество съ ней, совѣтъ подчиняться законамъ страны. Юмористически пересказывая свой разговоръ съ полицейскимъ агентомъ въ Парижѣ, который сентенціозно внушалъ, что «un bon citoyen respecte les lois de son pays», Герценъ презрительно замѣчаетъ, что «нѣчто подобное проповѣдывалъ въ Московскомъ Университетѣ Чичеринъ». Въ своей спеціальной статьѣ о Чичеринѣ Герценъ смѣется надъ тѣмъ, что Чичеринъ больше интересовался дѣятельностью правительства, нежели общества и уничтожаетъ Чичерина замѣчаніемъ, что при такихъ его взглядахъ ему надо было искать не каѳедры, а портфеля. Въ этомъ Герценъ былъ только послѣдователенъ. Онъ осуждалъ и вышучивалъ не одного Чичерина; онъ не щадилъ всѣхъ либеральныхъ дѣятелей своего времени, несмотря на ихъ заслуги передъ страной, если эти либералы умѣли быть дѣйствительно властью, какъ Гладстонъ, Кавуръ или Тьеръ. Герценъ болѣе цѣнилъ отрицаніе и разрушеніе, какъ это онъ самъ писалъ въ своей статьѣ о Прудонѣ, котораго онъ ставилъ высоко, несмотря на то, что самъ признавалъ его практическую программу неудачной утопіей. Заключить союзъ съ тогдашней русской властью, по мнѣнію Герцена, могли только политически клейменные люди; его оскорбляла возможность увидѣть въ этой роли людей иного моральнаго облика. Поэтому отношеніе революціонера Герцена къ Чичерину совершенно понятно. Но почти все либеральное общество шло тогда вмѣстѣ съ нимъ. Такой умѣренный человѣкъ, какъ Кавелинъ, который позднѣе съ Герценомъ долженъ былъ самъ разорвать, а въ эпоху «обвинительнаго акта», осуждая Чичерина за выступленіе, имѣлъ все-таки смѣлость признать, что во многомъ Чичеринъ былъ правъ, тотъ-же Кавелинъ въ концѣ концовъ разошелся съ Чичеринымъ, обвиняя его за то, что онъ «по заслугамъ сопричисленъ къ лику благонамѣренныхъ и даже можетъ попасть въ кандидаты на Анну на шеѣ». А Кавелинъ и Герценъ были люди исключительной культуры и одаренности. Между тѣмъ на сцену выдвигались новые слои, новое поколѣніе, у котораго были другіе властители думъ. Когда Герценъ написалъ въ 59 году свою статью «Ѵегу dangerous», вь которой намекнулъ на то, о чемъ говорилъ и Чичеринъ въ «обвинительномъ актѣ», т. е. что въ нѣкоторыя эпохи отрицанія недостаточно, ибо можно дѣлать и практическое дѣло, то истинный властитель думъ того поколѣнія Добролюбовъ пришелъ въ негодованіе и подъ 5-мъ іюня записалъ въ своемъ дневникѣ: «Однако, хороши наши передовые люди. Успѣли уже пришибить въ себѣ чутье, которымъ прежде чуяли призывъ къ революціи, гдѣ бы онъ ни слышался и въ какихъ бы формахъ ни являлся. Теперь уже у нихъ на умѣ мирный прогрессъ при иниціативѣ сверху, подъ покровомъ законности».

Таково было настроеніе той русской общественности, на которую власть принуждена бы была опираться, если бы пошла той дорогой реформъ, на которую ее звала эта общественность. И реформы, которыя правительство начало проводить, не увеличили порыва широкаго общества ему помогать. Этотъ парадоксъ совершенно понятенъ. Въ странѣ, гдѣ власть борется противъ либеральныхъ идей, гдѣ либерализмъ считается несовмѣстимымъ съ государственнымъ строемъ, осуществленіе либеральныхъ реформъ является не только сенсаціей, но знаменуетъ побѣду надъ властью. Это не располагаетъ къ умѣренности либеральное общество; въ моментъ побѣды требованія его неудержимо растутъ. Мы это видѣли сами на опытѣ. Когда въ 905 году рухнуло самодержавіе, которое наканунѣ казалось непобѣдимымъ, въ общественномъ сознаніи исчезла грань между возможнымъ и невозможнымъ; все стало казаться доступнымъ и легкимъ. То же повторилось въ 917 г. Тогда тоже совершилось чудо, а всякое чудо связано съ вѣрой; тамъ нѣтъ мѣста законамъ исторіи. Полное перерожденіе Россіи мирнымъ путемъ, Революція безъ крови и жертвъ, удесятереніе боеспособности арміи безъ принудительной дисциплины, успѣшное управленіе фабриками при посредствѣ рабочихъ, абсолютное народоправство, Учредительное Собраніе съ 18-лѣтняго возраста, приспособленіе міровыхъ цѣлей войны къ желаніямъ русской демократіи, словомъ все, что въ спокойномъ состояніи показалось бы вызовомъ здравому смыслу, оправдывалось «вѣрой» и близостью «чуда». Того же повышеннаго настроенія не могло не быть и тогда, когда пало крѣпостное право, основной стержень всей русской жизни. Выходъ на волю милліоновъ крестьянъ, превращеніе ихъ изъ помѣщичьей собственности вь гражданъ, поставило проблему о новой роли народа. Тогда родилось и народничество, которое звало всѣ классы добровольно подчиниться «народу». У всѣхъ создалось ощущеніе, что Россія вступила въ полосу чудеснаго возрожденія, что старой власти отнынѣ нечего дѣлать, что она ни на что не нужна съ тѣхъ поръ, какъ можетъ проявляться державная «воля народа». Этой волѣ надо только дать себя осознать. Съ разныхъ сторонъ бросились люди въ народъ изучать его и учить его, помогать ему проявить свою волю. Мы не застали этой эпохи, но по тому, что мы пережили въ 905 г. и въ 917 г. мы можемъ понять, что происходило и въ шестидесятые годы. Мы видимъ не каррикатуру, а правду въ изображеніи нашихъ писателей, чувствуемъ, насколько жизненно нарисовано въ Тургеневской «Нови» то ожиданіе, въ которомъ жила молодежь этого времени. «Народъ поднимается, собирается толпами, отказывается платить подати», съ радостью сообщаетъ Маріанна Нежданову.

Это настроеніе знакомо тѣмъ, кто пережилъ 1905 и 1917 годы. Это идетъ «Революція», «народъ разгинаетъ могучую спину», какъ пѣвалось въ студенческой пѣснѣ. Въ моменты такого подъема побѣждаетъ не благоразуміе, не заботы о порядкѣ, не желаніе не ослабить существующей власти, а вѣра въ чудесное и энтузіазмъ. И такое общество, взбудораженное, томящееся нетерпѣніемъ, сознавшее себя въ преддверіи великихъ событій, вѣрующее, что все стало возможно, что старая власть непремѣнно обманетъ общественность, это общество, сочувствующее наступившимъ реформамъ, стояло въ шестидесятыхъ годахъ надъ тѣмъ пороховымъ погребомъ, который представляло крестьянство.

Иниціатива, которую сумѣлъ взять на себя Александръ II, оставила за нимъ свободный выборъ пути; но передъ нимъ стояла дилемма.

Можно было построить политику на довѣріи къ общественнымъ силамъ и къ ихъ благоразумію. Можно было разсчитывать, что сочувствіе общества дастъ власти ту силу, которая ей будетъ нужна противъ противниковъ и справа и слѣва. Можно было надѣяться, что даже эксцессы непоправимаго вреда не принесутъ, а научатъ общество осторожности. Избравъ этотъ путь, надо было не только открыть просторъ прессѣ и столкновенію мнѣній; надо было надѣлить избранныхъ представителей общества властью, при которой они перестали бы быть только критиками. Это былъ бы тотъ опытъ, который сдѣлалъ Людовикъ XVI 23-го іюня 89 г., когда подчинился превращенію Генеральныхъ Штатовъ въ Assemblée Nationale; опытъ, на которомъ настаивала общественность въ 900-хъ годахъ, требуя созыва Учредительнаго Собранія для выработки основъ конституціи; опытъ, который былъ сдѣланъ наконецъ въ 917 г., но былъ сорванъ большевиками. Его можно было попробовать въ 50-хъ годахъ; можно было переложить отвѣтственность на самое общество и предоставить ея представителямъ сражаться съ духами, которыхъ они сами бы вызвали. Это было бы ставкой на государственный разумъ народа, на авторитетъ и искусство либеральныхъ вождей. Была возможность удачи и она привела бы сразу къ большимъ достиженіямъ. Но былъ также и рискъ. Либеральные вожди съ ихъ программой могли бы оказаться безсильными противъ волны народнаго моря и демагоговъ; они бы ушли, жалуясь на то, что ихъ не поняли и не оцѣнили, но ушли бы тогда, когда народная стихія все затопила бы. Пусть 1917 годъ не наступилъ бы и Россія не развалилась бы. Все равно это бы было несчастіемъ; стихію пришлось бы останавливать пролитіемъ крови, какъ въ 1905 году, и вь этой ненужной борьбѣ со стихіей либеральныя идеи были бы скомпрометированы. Таковъ былъ путь, на который оптимистично звала наша преисполненная радостной вѣры общественность.

Былъ и другой путь, испробованный въ эпоху просвѣщеннаго абсолютизма. На этомъ пути монархія своего долга и отвѣтственности ни на кого не перелагала. Она считала себя обязанной самой сначала исправить то зло, которое сдѣлала въ прошломъ и приготовить новыя формы государственной жизни. Въ манифестѣ 61 г. были слова: самодержавная власть создала крѣпостное право, ей надлежитъ его и отмѣнить. Эта мысль, исторической точности которой я не хочу разбирать, примѣнима ко всѣмъ реформамъ 60-хъ годовъ. Русская власть съ эпохи Петра сама превратила Россію въ вотчину бюрократіи, гражданъ въ подданныхъ; сама создала психологію двухъ воюющихъ становъ, при которыхъ должна была опираться исключительно на свой аппаратъ. На этомъ пути Россія уперлась въ тупикъ Власти, которая поняла свой долгъ эту ошибку исправить и поставить государственную машину на новыя рельсы, приходилось прежде всего эти рель сы построить, создать обстановку, въ которой могла бы начаться новая практическая дѣятельность общества, политическое его воспитаніе. Въ этомъ была не менѣе важная сторона великихъ реформъ. Во всѣхъ сторонахъ жизни и на всѣхъ ступеняхъ русскаго общества онѣ подготовляли кадры людей новыхъ политическихъ навыковъ, понимающихъ свои права и обязанности, сознающихъ возмож ность достигать своихъ цѣлей законнымъ путемъ, умѣющихъ не только критиковать, но и дѣлать. Шестидесятые годы впервые начинали создавать въ Россіи не миѳическое, а реальное общество. Реформы этого времени издалека, съ самаго низа стали работать надъ тѣмъ, что осуществилось много позднѣе, надъ превращеніемъ Россіи въ конституціонную демократію. Приказами сверху такого превращенія не происходитъ или оно ведетъ къ разочарованіямъ и катастрофамъ. Историческая власть правильно понимала свой долгъ, если хотѣла сама провести въ жизнь, укрѣпить, защитить противъ покушеній и справа и слѣва основы обновленной Россіи. Аппаратъ государственной власти есть великая сила; его нужно было не ослаблять; именно имъ нужно было воспользоваться, чтобы безболѣзненно перевести страну черезъ опасный моментъ, къ ея новому будущему.

У Александра ІІ были особыя основанія поступать именно такъ. Тогда было виднѣе то, о чемъ мы забыли сейчасъ; что у реформы были не только сторонники, но и враги, сильные ролью, которую они играли въ государственномъ механизмѣ и въ соціальномъ строѣ страны. Для Александра II борьба съ ними, т. е. борьба со своими, со вчерашними опорами власти казалась самымъ главнымъ дѣломъ момента; историческая заслуга Александра II была въ томъ, что онъ сумѣлъ разорвать и справиться именно съ ними. Но чтобы сломить ихъ, не разваливши всего государства, было несвоевременно умалять авторитетъ существующей власти. Потому главные дѣятели этой эпохи вродѣ Милютина, во имя освобожденія стали за права Самодержавія, а, наоборотъ, крѣпостники заговорили о правахъ общества и конституціи. Для борьбы съ ними Императоръ могъ конечно позвать на помощь наше либеральное общества, какъ на этомъ настаивалъ Герценъ. Эта помощь была бы очень дѣйствительной, но и опасной; при тогдашнемъ настроеніи общества его участіе въ борьбѣ съ крѣпостниками рисковало разнуздать такую стихію, которая унесла бы дворянство, а потомъ и монархію. Александръ II считалъ — и въ этомъ онъ не ошибся, — Самодержавіе достаточно сильнымъ, чтобы противопоставить сторонникамъ стараго одну свою самодержавную волю. Проведеніе реформъ было неотложной задачей; но если историческая власть имѣла достаточно силы, чтобы ихъ провести, она должна была сдѣлать это сама, не ослабляя себя капитуляціей передъ обществомъ. Въ іюнѣ 915 г. въ Москвѣ на одномъ памятномъ мнѣ совѣщаніи политическихъ дѣятелей въ моментъ охватившей всѣхъ въ это время тревоги, былъ неожиданно поставленъ вопросъ о монархіи. Ѳ. Ѳ. Кокошкинъ, который два года спустя на съѣздѣ кадетской партіи явился докладчикомъ по превращенію партіи въ республиканскую, монархію защищалъ; пока монархія, доказывалъ онъ, есть еще сила, ее надо использовать. Если въ шестидесятыхъ годахъ историческая власть имѣла довольно силы, чтобы сломить дворянскую оппозицію, освободить крестьянъ съ землей, провести реформы, охватившія всѣ стороны жизни, она не могла, не измѣнивъ своему долгу, не использовать себя до конца, а сбросить свое дѣло на «общество». Всю тяжесть реформъ, борьбу съ своими приверженцами она должна была взять на себя. Когда-то Герценъ писалъ дворянамъ: «освободите крестьянъ сами, иначе это сдѣлаетъ самодержавная власть, и надолго оправдается передъ народомъ» Въ этомъ утвержденіи была доля правды, но еще больше ошибки. Реформа 61-го года могла на время укрѣпить самодержавіе, что и случилось; но она же создавала тѣ условія политической жизни, которыя фатально вели къ упраздненію самодержавія, къ установленію правового порядка. Самодержавіе, освобождая крестьянъ, о своемъ престижѣ и пріоритетѣ не думало, какъ стала думать позднѣе монархія, когда она въ 1906 — 1916 г. состязалась въ популярности съ Государственной Думой и даже съ работой Союзовъ на театрѣ войны. Въ шестидесятыхъ годахъ историческая власть наоборотъ пыталась даже переложить заслугу освобожденія на дворянство; предоставить ему «le beau rôle», выставить его иниціаторомъ освобожденія. Нанося дворянству непоправимый ударъ, власть не хотѣла его унижать; она хотѣла эволюціи существующаго строя, не перелома, который могъ обратиться въ непоправимую катастрофу.

Но эта политика вела власть къ столкновенію съ русской общественностью. Ея идеалы и пожеланія были совершенно иные. Общественность понимала, что побѣдили ея идеи, что насталъ ея часъ, что власть мѣняетъ свой курсъ, а она естественно хотѣла непосредственно осуществлять тѣ реформы, за которыя она прежде столько боролась и принесла столько жертвъ. Она возмущалась, что въ этомъ отношеніи власть не пошла ей навстрѣчу. Конечно силами одной бюрократіи провести реформы было нельзя; но власть нашла себѣ среди общества безкорыстныхъ и умѣлыхъ помощниковъ. Идейная и практическая помощь представителей нашей общественности вь шестьдесятыхъ годахъ была неоцѣнима; заслуги ихъ были тѣмъ больше, что условія въ которыхъ они работали, часто дѣлали ихъ работу неблагодарной. Въ глазахъ власти пи казались опасными, а въ рядахъ общественности ихъ осуждали за соглашательство. Великая заслуга русскаго общества, что среди него оказались люди, которые согласились служить дѣлу въ неблагопріятной для себя обстановкѣ и благо власти, которая сумѣла ихъ привлечь и использовать. Но общественность ждала не этого; она мечтала не объ изолированной помощи отдѣльныхъ лицъ своему исконному врагу — исторической власти. Если у нея въ это время не сложилось такихъ опредѣленныхъ лозунговъ, какъ въ 905 году, если она не отвѣчала власти такъ, какъ на приглашеніе Витте отвѣтило бюро земскихъ съѣздовъ, то у нея были все-таки другіе неотъемлемые отъ нея идеалы. Она хотѣла свободы печати, свободы идейной борьбы, хотѣла передачи дѣла лицамъ ей самой выбраннымъ, словомъ хотѣла порядка, который въ противовѣсъ бюрократическому мы называемъ — общественнымъ. Она мечтала о пути, отъ котораго историческая власть тогда сознательно уклонилась. Власть считала себя обязанной сначала создать законные пути для общественной дѣятельности, сдѣлать первые шаги для политическаго воспитанія общества, раньше чѣмъ раздѣлять съ нимъ управленіе государствомъ. Общественность смотрѣла на это совершенно иначе: она была увѣрена, что общество готово и зрѣло, что ему нужно не сотрудничать съ властью, а проявлять свою «волю». И потому тотъ путь, которымъ пошелъ Александръ II, обрекалъ его на роковую борьбу съ либеральной общественностью.

Эта борьба омрачила эпоху реформъ; придала ей парадоксальный характеръ, внесла много горечи въ атмосферу. Струя холодной воды, которую власть выливала на ликованіе общества, была ему непонятна и казалась незаслуженной. Старый арсеналъ административныхъ воздѣйствій — удары по печати, высокомѣрные, не хуже «безсмысленныхъ мечтаній» окрики въ отвѣтъ на лояльные адреса и пожеланія, ссылки и увольненія независимыхъ дѣятелей, все было пущено въ ходъ противъ тѣхъ, кто восторженно встрѣтилъ реформы и безъ заднихъ мыслей хотѣлъ имъ помогать. А главное, въ примѣненіи репрессій трудно было ожидать такта отъ власти. Репрессіи воскрешали старую, привычную психологію власти, которая во всякой критикѣ видѣла преступное непослушаніе; положеніе было обострено тѣмъ, что репрессіи исходили отъ тѣхъ, кто реформъ не хотѣлъ, кто служилъ имъ противъ желанія и имѣлъ случай выместить свою злобу на тѣхъ, кто представлялъ эти идеи. Въ политику, которая могла быть оправдана государственной необходимостью, вносились элементы партійнаго ожесточенія и злорадства. Это возмущало моральное чувство, давало право обвинять власть въ лицемѣріи. Происходило то же, что было и у насъ въ 900-хъ годахъ, когда сторонникамъ конституціоннаго строя наносились торжествующіе удары тѣми, кто принадлежалъ къ «Союзу истинно русскихъ людей». И чѣмъ болѣе въ шестидесятыхъ годахъ общественность была искренна, тѣмъ менѣе она могла понять такое къ себѣ отношеніе. Она его объясняла интригами, вліяніемъ крѣпостной камарильи, происками враговъ всякихъ реформъ. Въ то время такого отношенія къ себѣ она иначе объяснить не могла. Для этого былъ нуженъ нашъ опытъ; надо было воочію видѣть, какъ можетъ свалиться порядокъ, который наканунѣ казался непобѣдимымъ и надо было пережить то, что изъ этого вышло. Только такой цѣной общество поняло, и то не совсѣмъ, что на свѣтѣ чудесъ не бываетъ, что къ свободѣ нужно воспитывать, что къ ней надо привыкать постепенно; только послѣ этого общество догадалось, что знаменитая фраза Гершензона въ «Вѣхахъ», на которую такъ искренно не годовали, о томъ, что ждетъ нашу интеллигенцію отъ народа, была не однимъ парадоксомъ; только тогда общество смогло оцѣнить трагическій постскриптумъ предсмертнаго письма Нежданова къ Силину о томъ, что если что-нибудь разбудитъ нашъ народъ, то «это пробужденіе будетъ не то, что мы думаемъ». Нужно было пережить наше время, чтобы согласиться, что Государь, на которомъ лежала отвѣтственность за все, что совершается, не могъ, не измѣняя своему долгу передъ страной, передать въ руки общества и власть и отвѣтственность. Нужны были событія нашего времени, чтобы понять, чѣмъ это могло Россіи грозить, понять, что обида, которая несправедливо была нанесена нашей общественности и даже послѣдствія, которыя вытекли изъ этой обиды, все же были ничто въ сравненіи съ ужасомъ, которымъ въ случаѣ Революціи рисковала Россія. Нужно было пережить 1917 — 1929 годы, чтобы оправдать Александра II и оцѣнить самопожертвованія соглашателей того времени, которые не замкнулись въ гордую позу оппозиціи, не потребовали всей власти себѣ и несмотря на все пошли помогать самодержавію. Но такихъ было немного; широкая общественность того времени и ея идейные руководители этого не понимали; они Александру ІІ его политики не простили; борьба съ нимъ продолжалась.

Трагизмъ столкновенія усиленъ былъ тѣмъ, что если общество негодовало и имѣло право на это, то и Александръ II имѣлъ не меньше права чувствовать себя оскорбленнымъ тѣмъ отношеніемъ, которое онъ къ себѣ встрѣтилъ. Онъ сдѣлалъ великое и нелегкое дѣло. Великое, такъ какъ реформами шестидесятыхъ годовъ онъ поставилъ Россію на тѣ новыя рельсы, съ которыхъ послѣ она уже не сошла; нелегкое, такъ какъ для этого онъ долженъ быль разорвать съ тѣми, на кого монархія до тѣхъ поръ опиралась. Александръ II лучше чѣмъ либеральное общество зналъ силу сопротивленія, которое онъ долженъ былъ преодолѣть. Въ томъ, что онъ дѣлалъ, не было элементовъ честолюбія или личныхъ мотивовъ, а только исполненіе своего долга Монарха. Этотъ долгъ заставилъ его провести реформы, которыхъ онъ можетъ быть самъ не хотѣлъ бы, и тотъ-же долгъ велѣлъ ему оттолкнуть помощь тѣхъ, кто объ этихъ реформахъ мечталъ. Наивно разсчитывать на благодарность; но люди ждутъ справедливости. Этого онъ по отношенію къ себѣ не увидѣлъ и это оставило въ его душѣ глубокую горечь. Реформаторъ и освободитель, Александръ II былъ отвергнутъ тѣми, чьи идеи онъ осуществлялъ. Условія политической жизни не давали этому отверженію проявиться открыто; но радостные голоса, которые прозвучали въ 57 году, прекратились давно, замѣнившись угрюмымъ и краснорѣчивымъ молчаніемъ. Такое отношеніе либеральнаго общества естественно отталкивало симпатіи Императора, возвращало его къ своему старому «вѣрному» окруженію. А когда болѣе нетерпѣливые элементы взялись за открытую борьбу съ нимъ, проявили модную теперь «жертвенность» и «дѣйственность», то отвѣтственными за это въ глазахъ Императора были сдѣланы либеральное общество и его пожеланія. Тутъ былъ ложный кругъ, изъ котораго, какъ изъ всякаго ложнаго круга, не было выхода. Послѣ 1867 г. разрывъ сдѣлался полнымъ. А во время единоборства власти съ активными революціон ными элементами, либеральное общество, хотя и стояло въ сторонѣ, но было не съ властью и сочувственно отмѣчало удары, которые ей наносились, указывая на то, что оно объ этомъ «предупреждало». Александру II пришлось пережить трагедію политическаго одиночества. Онъ оказался чуждъ и тѣмъ, кто вначалѣ его реформы привѣтствовалъ и тѣмъ, кто ихъ совсѣмъ не хотѣлъ. И трагедія была всего болѣе въ томъ, что въ этомъ не были виноваты ни Александръ II, ни общественность, что избѣжать этого было нельзя. Александръ II своей судьбой платилъ за все наше прошлое, за грѣхи своего любимаго отца, за мишурный блескъ предыдущаго царствованія. За эти грѣхи могла пострадать вся Россія, заплативъ за нихъ ужасами Революціи. Отъ этого Александръ II избавилъ ее; но за эту послѣднюю услугу родному народу самъ заплатилъ своей кровью.

Я не хочу злоупотреблять аналогіями, но отъ одной не могу удержаться. Судьба Александра II, поскольку въ немъ можно видѣть не только личность, но символъ, во многомъ напоминаетъ Столыпина. Я не разъ говорилъ въ Думѣ противъ Столыпина рѣзкія слова осужденія и многихъ изъ нихъ теперь назадъ бы не взялъ; въ его дѣйствіяхъ были ошибки и скрывать ихъ нѣтъ основанія. Но мы недостаточно понимали мотивы Столыпина и трудности, съ которыми ему приходилось бороться. Потому мы не уяснили себѣ того мѣста, которое онъ займетъ въ нашей исторіи, несмотря на общую неудачу всѣхъ насъ. Ему суждено было пасть жертвой дѣла, которому мы же служили, и онъ имѣетъ право на большую къ себѣ справедливость.

Кѣмъ бы ни былъ Столыпинъ въ до-революціонные годы, съ 905 г. онъ выбралъ свой курсъ. Онъ примирился съ введеніемъ въ Россіи конституціоннаго строя и отъ него не отрекся; этого правые ему не простили. Попытки ихъ склонить Государя взять назадъ свои обѣщанія, пока Столыпинъ былъ живъ, въ немъ встрѣчали преграду. Государь не любилъ слова «Конституція», и въ этомъ Столыпинъ ему уступилъ; этого слова онъ ни разу не произнесъ. Но въ преніяхъ по деклараціи въ 3-й Государственной Думѣ онъ все-таки назвалъ новый русскій государственный строй уже не самодержавнымъ, а представительнымъ. Его конституціонности не опровергь и актъ 3-го іюня, Столыпинъ не отрицалъ, что это былъ переворотъ, не пытался выдать его за актъ легальный; въ оправданіе его онъ не ссылался на неограниченность власти Монарха и въ своемъ отношеніи къ нему былъ логичнѣй и искреннѣй, чѣмъ въ защитѣ своихъ Финляндскихъ законовъ. Онъ только указалъ Государственной Думѣ на долгъ существующей власти хотя бы путемъ нарушенія формальнаго права спасать государство, т. е. выставилъ тотъ самый мотивъ, которымъ Бисмаркъ оправдывалъ свой конфликтъ съ Прусской палатой, Мирабо превышеніе власти Національнымъ Собраніемъ и который всегда лежитъ въ основѣ идеологіи всѣхъ «революцій». Къ Столыпину мнѣ еще придется вернуться; сейчасъ я хочу подчеркнуть только эту сторону его дѣятельности. Онъ съ конституціей помирился и подъ нее не подкапывался.

Но Столыпинъ про конституцію могъ сказать то же самое, что Тьеръ сказалъ про республику: «elle sera conservatrice, ou ne sera pas». Столыпинъ былъ убѣжденъ, что укрѣпленіе конституціоннаго порядка можетъ быть только въ томъ случаѣ полезно Россіи, если онъ не превратится въ революціонный хаосъ. Для этого, по его мнѣнію, онъ вначалѣ долженъ былъ опираться исключительно на умѣренные и избранные слои населенія, долженъ былъ терпѣливо и осторожно воспитывать общество и прежде всего массу крестьянства путемъ своихъ крестьянскихъ законовъ. Столыпинъ былъ убѣжденъ, что конституція будетъ загублена, если передать всю власть народу въ томъ его состояніи, въ которомъ онъ находился вь 906 г. И потому Столыпинъ удержалъ Государя отъ опыта Кадетскаго министерства во время І-ой Государственной Думы; онъ предпочелъ сохранить власть въ рукахъ бюрократіи, предоставить ей преобразовывать страну въ томъ направленіи, котораго эта бюрократія совсѣмъ не желала. На этомъ пути Столыпину пришлось столкнутъ ся съ нашей общественностью; но въ эти годы политика уже подвергалась публичному обсужденію; Столыпинъ имѣлъ поэтому случай формулировать ту дилемму, которая стояла передъ Александромъ ІІ. Онъ это сказалъ въ своей знаменитой рѣчи «не запугаете». Дилемма та-же, что стояла передъ правительствомъ въ шестидесятые годы. «Передъ правительствомъ было два пути, — говорилъ Столыпинъ, — когда начался ужасъ и терроръ, когда распространились крестьянскіе безпорядки, правительство должно было или отойти и дать дорогу революціи, забыть, что власть есть хранительница государственности и цѣлости русскаго народа или дѣйствовать и отстоять то, что было ей ввѣрено. Но принимая второе рѣшеніе, правительство такимъ образомъ навлекало на себя и обвиненіе. Ударяя по революціи, правительство несомнѣнно не могло не задѣть частныхъ интересовъ».

Столыпинъ выбралъ второй путь и то, чѣмъ грозилъ ему этотъ путь, онъ сталъ дѣлать сознательно. Чтобы задавить революцію, онъ билъ по законности, по частнымъ правамъ и интересамъ; этимъ онъ оттолкнулъ отъ себя либеральное общество, былъ принужденъ управлять при помощи тѣхъ, кто, какъ это показалъ Стремоуховъ *), противъ него интриговали и старались его потопить. Либеральное общество Столыпина ненавидѣло потому, что видѣло съ его стороны несправедливое къ себѣ отношеніе, не могло понять причинъ этого отношенія. Оно не сознавало, что если бы оно сдѣлалось властью въ 906 г., оно не справилось бы съ революціонными элементами; въ политикѣ Столыпина оно искало поэтому личныхъ мотивовъ. Трагедія Столыпина была именно въ томъ, что онъ принужденъ былъ бороться съ тѣми, къ кому идейно быль *ближе,* чѣмъ къ тѣмъ, съ кѣмъ вмѣстѣ работалъ. На Столыпинѣ, какъ когда-то на Александрѣ ІІ, вымещались ошибки нашего прошлаго, царствованія Александра ІІ, первое десятилѣтіе царствованія Николая ІІ. Какъ Александръ ІІ, Столыпинъ быъ отвергнутъ и справа и слѣва, и Союзомъ Русскаго Народа, который не прощалъ ему конституціонныхъ симпатій, и либералами, которые обвиняли его въ томъ, что онъ конституцію губитъ. И послѣднее совпаденіе въ загадочной смерти обоихъ. Въ лицѣ Багрова символически соединились революціонеры и охранное отдѣленіе. Александра ІІ убили революціонеры; но и тогда была мысль, которая какъ въ дѣлѣ Столыпина надолго останется загадкой; и тогда себя спрашивали, не было ли и попустительства, возможно ли было, чтобы циклопическія саперныя работы подъ улицами, въ самомъ Зимнемъ Дворцѣ, могли происходить безъ Азефовъ, безъ пассивнаго содѣйствія тѣхъ, кто былъ долженъ съ ними бороться?

*) Архивъ Русской Революціи, томъ XѴІ. Моя борьба съ Епископомъ Гермогеномъ и Илліодоромъ.

Кто бы ни былъ повиненъ въ событіи 1-го марта, Александръ II палъ искупительной жертвой за чужіе грѣхи. Свое великое дѣло обновленія Россіи онъ сдѣлалъ и сумѣлъ сдѣлать безъ Революціи. Это была съ его стороны двойная заслуга, и онъ поплатился за ея обѣ стороны. Такая жертва могла оказаться достаточной, но преемники Александра II сумѣли пойти такимъ ложнымъ путемъ, сдѣлать столько новыхъ ошибокъ, что новую искупительную жертву за Россію пришлось принести его внуку.

Царствованіе Александра III, несмотря на его внѣшній успѣхъ, явилось самымъ роковымъ для Россіи; оно подготовило революцію. Въ извѣстной мѣрѣ оно не могло не быть реакціоннымъ; послѣ цареубійства это было естественно. 1-го марта могло стать прологомъ или къ Революціи или къ реакціи. Вѣдь и въ 917 г. была бы «реакція», если бы побѣдило Правительство. Въ 1881 году цареубійство страной поддержано не было; отъ революціонеровъ отшатнулись тѣ, кто имъ вначалѣ сочувствовалъ. Для исторической власти создалась благопріятная атмосфера, чтобы разгромить революцію. Преждевременная удача революціонеровъ стала ихъ концомъ; она убила симпатіи къ нимъ. Общественная реакція противъ революціи была неизбѣжна и могла быть даже спасительна. Она могла вернуть общество къ благоразумію и закрѣпить либеральныя реформы прошлаго царствованія. Но Александръ III подпалъ подъ вліянія, которыя повели его по другому пути. Его царствованіе превратилось въ борьбу не съ Революціей, что было бы законно, а съ реформами Александра ІІ. Не то было важно, что былъ взятъ назадъ не обнародованный манифестъ 1-го марта, такъ неосновательно именуемый въ общежитіи «конституціей» Лорисъ-Меликова и что 29-го апрѣля Александръ ІІІ провозгласилъ незыблемость и правду самодержавія. Какъ это ни противорѣчило не только либеральнымъ надеждамъ, но и ходу исторіи, утвержденіе самодержавія въ этотъ моментъ реакціей еще не было. Это могло быть «передышкой» на прежнемъ пути. Даже не то было важно, что борьба противъ революціи, которая въ любой странѣ сопровождается «пріостановкой конституціонныхъ гарантій», въ условіяхъ русской жизни, при безцеремонныхъ пріемахъ старой власти, должна была искажать и ломать нормальный ходъ жизни. Было важно и гибельно, что утвержденіе Самодержавія выродилось въ борьбу съ основами прошлаго царствованія, съ той программой превращенія Россіи въ современное европейское государство, которое уже было начато. Въ этомъ отношеніи царствованіе Александра III было болѣе реакціонно, чѣмъ даже казалось.

Въ мѣрахъ Александра III современники естественно часто всего болѣзненнѣй ощущали внѣшнюю сторону. Ихъ сужденія бывали поэтому не всегда справедливы. Возьмемъ область судебныхъ реформъ. Многія ненавистныя новеллы нельзя было бы объяснять однимъ недоброжелательствомъ къ Судебнымъ Уставамъ. Такъ общество болѣзненно реагировало на всякое покушеніе на судъ присяжныхъ, на адвокатуру, на выборность мировыхъ судей, на ограниченіе гласности. А между тѣмъ эти нововведенія не только были сравнительно менѣе важны, но въ извѣстной мѣрѣ могли быть оправданы интересами правосудія. Судъ присяжныхъ, адвокатура и гласность не панацея. Когда мы видимъ, какъ функціонируетъ судъ присяжныхъ во Франціи, при полной свободѣ адвокатуры и гласности, м ыпонимаемъ, насколько онъ можетъ оказаться далекъ отъ правосудія. Любопытно, что когда во Франціи пошелъ слухъ о реформѣ этого суда, который себя явно компрометировалъ, Леонъ Блюмъ отъ имени соціалистовъ выступилъ на его защиту, на томи основаніи, что въ этомъ судѣ заключается «народный суверенитетъ». на который соціалисты не позволятъ никому посягнуть. Такой аргументъ — замѣна идеи суда идеей народоправства, есть очевидное искаженіе задачъ правосудія, подчиненіе его политикѣ. Но то, что во Франціи звучитъ фальшиво, въ Россіи было нормально. У насъ, гдѣ принципъ народнаго суверенитета вовсе отсутствовалъ, судъ присяжныхъ имѣлъ свой символическій смыслъ, былъ дорогимъ началомъ либерализма. Мѣры правительства, которыя были направлены противъ него, чѣмъ бы онѣ ни оправдывались, воспринимались какъ покушеніе на права общества. Это могло быть оптическимъ обманомъ, но это было естественно. То-же самое съ другимъ популярнымъ институтомъ, выборностью мирового суда. Польза его очень спорна; это высшая форма судебной смѣняемости, зависимости судей отъ избирателей; съ точки зрѣнія правосудія это сомнительный, чтобы не сказать негодный порядокъ. И тѣмъ не менѣе всякое прикосновеніе къ нему оскорбляло общественность больнѣе, чѣмъ сама мѣра этого стоила, ибо этимъ наносился ударъ правамъ общества. Поэтому критика судебныхъ новеллъ Александра Ш была не всегда справедлива; она отстаивала то, чего защищать и не стоило, закрывала глаза на недостатки; словомъ, читала между строками. А подлинная реакціонность этого царствованія заключалась тамъ, о чемъ меньше задумывались. Она посягнула на то, въ чемъ былъ смыслъ и задача суда, — на его служеніе исключительно закону и праву, на охраненіе ихъ отъ нарушеній, откуда бы эти нарушенія ни исходили. Реакція отвергла принципіально основное свойство судьи, независимость его дѣятельности отъ власти или политическихъ настроеній самого общества. Изъ охранителей закона, не знающихъ другого авторитета, кромѣ закона, судъ превращенъ былъ въ органъ управленія подчиненный злополучнымъ «видамъ правительства». И потому идейный походъ Каткова противъ Сената, верховнаго хранителя закона въ Россіи, былъ страшнѣе его же похода противъ присяжныхъ. Отрицаніе права, какъ самостоятельной силы, которая должна стоять выше политики, — эта идеологія, общая, какъ это бываетъ всегда, обѣимъ крайностямъ и реакціи и революціи, прикрытая у Каткова идеей полноты власти Самодержца, а у революціонеровъ идеей неограниченности «воли народа» — отрицала важнѣйшій пунктъ программы реформъ Александра II, то есть самое понятіе «правового порядка». Когда при пересмотрѣ Судебныхъ Уставовъ Министръ Юстиціи Муравьевъ доказывалъ, что независимость судебной дѣятельности есть предразсудокъ несогласный съ природой Самодержавія и что въ самодержавной странѣ судъ долженъ быть обыкновеннымъ органомъ власти, то чѣмъ бы ни были вызваны эти слова, желаніемъ ли успокоить враговъ судебныхъ уставовъ, или взглядомъ министра, они выражали оффиціальную идеологію. И что хуже всего, въ видѣ естественной реакціи противъ этого, либеральное общество и само стало оцѣнивать и судебную дѣятельность съ точки зрѣнія противоположной либеральной политики. Такимъ образомъ власть развращала само общество, превращало судъ въ арену партійной борьбы; и то, что было истинно великаго въ судебной реформѣ Александра ІІ, было однимъ изъ устоевъ либерализма, зародышъ правового порядка въ Россіи, отступало въ глазахъ и тѣхъ и другихъ на задній планъ, какъ несвоевременный «предразсудокъ».

Возьмемъ другой принципъ — самоуправленіе. Мы увидимъ въ немъ ту же картину. Практика городской и земской реформы 64 года могла обнаружить много ихъ недостатковъ. Ихъ можно и должно было исправить; и самой естественной мѣрой для этого было бы увеличеніе дѣйствительнаго государственнаго контроля за самоуправленіемъ. Подобная мѣра была бы непопулярна по предвзятому отношенію русскаго общества къ администраціи и могла быть даже опасна по настроенію самой администраціи; это все послѣдствія нашихъ ненормальныхъ политическихъ отношеній. Но самъ по себѣ контроль государства за самоуправленіемъ не только законенъ, но составляетъ прямой долгъ государства. Можно было измѣнить и избирательный законъ и не въ направленіи четырехвостки. Уже одно несоотвѣтствіе «недвижимаго» и «движимаго» ценза было неправильно и несправедливо. Слѣдовательно принципіально такія новеллы были возможны. Но исправляя практическую постановку самоуправленія, нельзя было колебать самого принципа. Его должно было расширять, распространять и къ верху и къ низу, на всѣ отрасли жизни. Въ немъ было спасеніе и будущность Россіи. Должно было быть ясно, что управленіе Россіей изъ Петербурга есть тормазъ, что Россіи необходима школа самоуправленія, постепенное привлеченіе всего населенія къ дѣламъ государства. Только это могло воспитать въ народѣ гражданственность, отучить наше общество отъ предвзятой, озлобленной критики, познакомить его съ практическими проблемами общежитія. Пока Россія не прошла этой школы и русская общественность не научилась работать на государственной нивѣ, хотя бы ограниченной и подконтрольной, введеніе въ нее представительнаго строя было рисковано. Главная заслуга реформъ Александра II была въ томъ, что онѣ были первымъ шагомъ на томъ пути, который неминуемо велъ къ «увѣнчанію зданія». А реакція Александра III стала отрицать этотъ принципъ. Земскія новеллы оказались не благожелательными, хотя бы ошибочными исправленіями практической постановки русскаго земскаго дѣла, а замаскированной борьбой съ самимъ принципомъ. Когда русская общественность протестовала противъ всѣхъ нововведеній, подозрѣвала въ нихъ затаенную борьбу съ идеей самоуправленія — она была права; эта мысль была позднѣе при Николаѣ ІІ блестяще изложена Витте въ его знаменитой брошюрѣ. Что хотѣлъ онъ ею сказать, едва ли для кого-нибудь можетъ быть ясно. Въ брошюрѣ важна постановка вопроса, а не отвѣтъ. Какъ въ 905 г. Витте правильно указалъ Государю, что передъ нимъ лежатъ два пути, которые исключаютъ другъ друга и что между ними надо, наконецъ, сдѣлать выборъ, т. е. путь военныхъ репрессій и диктатуры или путь конституціи, такъ и вь 90-хъ годахъ Витте доказывалъ съ большой убѣдительностью, что принципъ Самодержавія и земскаго самоуправленія à la longue несовмѣстимы, что земское самоуправленіе есть конституціонная школа и приведетъ къ конституціи. Если правительство хочетъ такого конца, пусть оно къ немѵ готовится и готовитъ къ нему и самое земство; но если правительство своего Самодержавія странѣ не уступитъ, пусть оно не искушаетъ страну земскими учрежденіями. Какъ бы въ это время ни рѣшилъ самъ Витте этого вопроса, идеологія власти ни въ комъ не оставляла сомнѣнія. Реакція вычеркивала и этотъ пунктъ программы Александра ІІ.

Но реакція была бы не полной, а можетъ быть и не страшной, если бы она не коснулась главнаго дѣла Александра II — крестьянской реформы. Это самая интересная ея сторона.

Реформа 61 г. была не закончена и иначе быть не могло. Дѣятели этой реформы были правы, когда на нѣкоторое переходное время сохранили за крестьянами ихъ особыя правовыя отношенія и создали особый судъ, чтобы эти отношенія охранять. Они были правы и въ томъ, что издали въ интересахъ крестьянъ спеціальное законодательство, легализовали на сѣверѣ общинный порядокъ, чтобы этими мѣрами мѣшать опасности обезземеленья. Каковы бы ни могли быть недостатки спеціальныхъ крестьянскихъ законовъ, самая мысль объ особомъ крестьянскомъ законодательствѣ была правильна. Принципіальную пользу, даже необходимость его отрицать было нельзя, какъ нельзя отрицать пользы всякой соціальной охраны. Но разъ это такъ, то понсволѣ приходилось сохранить и существованіе крестьянъ, какъ сословія. Но все это было разумно при одномъ непремѣнномъ условіи: чтобы сохраненіе крестьянъ какъ сословія было только переходнымъ этапомъ. Всѣ современныя демократіи знаютъ соціальные классы, но они не знаютъ больше сословій, какъ правовыхъ группировокъ. Правовыя перегородки съ теченіемъ времени исчезаютъ и власть должна такому процессу содѣйствовать. Первый и главный шагъ къ уравненію сословій былъ сдѣланъ освобожденіемъ. Дальнѣйшій процессъ жизни, разслоеніе самой крестьянской массы, пріобщеніе крестьянъ къ общимъ интересамъ страны должны были стирать сословныя ихъ отличія, подводить крестьянъ подъ дѣйствіе общихъ законовъ и превращать прежнее крестьянское сословіе въ то, что крестьянство представляетъ и повсюду въ Европѣ, т. е. въ простой соціальный классъ мелкихъ землевладѣльцевъ. Этотъ классъ мелкихъ землевладѣльцевъ могъ пользоваться особой «соціальной защитой» со стороны государства и породить особое законодательство. Но подобное законодательство было бы соціальнымъ, а не сословнымъ, оно защищало бы всѣхъ мелкихъ землевладѣльцевъ, а не крестьянъ, какъ такое же соціальное законодательство защищаетъ всѣхъ фабричныхъ рабочихъ, независимо отъ ихъ сословія; это особое соціальное законодательство имѣло и свой соціальный характеръ и свою цѣль соціальной защиты и въ этомъ свой raison d’être.

Только въ этомъ, т. е. въ превращеніи «сословія» въ «классъ» состоялъ крестьянскій вопросъ съ точки зрѣнія либерализма. Помогать естественному процессу органической эволюціи, устранять препятствія на этомъ пути, снимать соціальную охрану тамъ, гдѣ она ненужна и уже мѣшаетъ излишней опекой; понять, что въ нормальномъ государствѣ не можетъ быть дуализма, двухъ различныхъ правовыхъ системъ и порядковъ, помириться съ тѣмъ, что превращеніе Россіи въ современную демократію — неизбѣжность, предрѣшенная освобожденіемъ, что въ этомъ прогрессъ, надъ которымъ надо работать — такова была задача, которая въ крестьянскомъ вопросѣ стояла передъ властью.

Реакція Александра III пошла по обратной дорогѣ. Возстановить крѣпостное право было уже невозможно. Поэтому реакціи стало необходимо отдѣлить освобожденіе отъ прочихъ реформъ, поставить его на особое мѣсто, доказать, что оно съ ними не связано. Въ этомъ отношеніи изобрѣтательность реакціи дошла до виртуозности. Катковъ писалъ, что смыслъ крестьянской реформы заключался не въ освобожденіи крестьянъ отъ помѣщиковъ, а въ укрѣпленіи самодержавія. Крѣпостничество, говорилъ онъ, давало дворянству политическія права надъ однимъ изъ сословій, ограничивая тѣмъ права Государя. Это было недопустимо для Самодержца и потому во имя Самодержавія, полноты его неограниченной власти было уничтожено это сословное дворянское право; въ этомъ будто бы и заключался смыслъ крестьянской реформы. Старанія Каткова противопоставить реформу 61 г. другимъ пунктамъ либеральной программы показываютъ, что эта реформа сдѣлалась исторической гранью, отступить за которую было нельзя. Къ крѣпостному праву не возвратились; но реакція успѣла въ другомъ; она установила, что то особливое правовое устройство крестьянъ, которое въ ихъ интересахъ было на время допущено и которое объединяло ихъ въ сословіе, живущее не по общимъ законамъ, что это правовое устройство крестьянъ является не переходнымъ этапомъ, а однимъ изъ драгоцѣнныхъ русскихъ устоевъ, который власть должна была охранять противъ поступательнаго движенія жизни.

Удивительна судьба этого вопроса. Мысль о самобытности русскаго крестьянства, желаніе какъ можно дольше сохранить его особенный историческій обликъ была давно популярна. Она лежала въ основѣ народничества, увлекала такіе различные умы, какъ Чернышевскій и Герценъ. Спеціальныя бытовыя черты русскаго крестьянства, основанныя прежде всего на долголѣтнемъ отсутствіи у него личныхъ правъ, личной собственности, на поглощеніи его посторонней волей то помѣщика, то сельскаго общества, трудовая обстановка всей его жизни съ знаменитой «властью земли» — питала въ самыхъ серьезныхъ умахъ надежду, что крестьянство представляетъ въ себѣ зародышъ иныхъ началъ общежитія, которыя выше и лучше обычной буржуазной цивилизаціи. Поэтому отрицаніе обязательности для Россіи пройти черезъ естественные этапы органическаго развитія государства само по себѣ не казалось самонадѣянной мыслью, защищалось такими реалистами, какъ Чернышевскій. Передовыя теченія, несмотря на принципіальное признаніе общаго равенства, стояли за крестьянскую общину, т. е. за такой видъ общей собственности, котораго для себя бы не захотѣли. Любопытно сопоставить съ этимъ и то, что въ девятисотыхъ годахъ былъ выставленъ именно ими принципъ принудительнаго отчужденія земли въ пользу крестьянъ, т. е. опять-таки въ пользу сословія.

Эти обстоятельства объясняютъ, почему крестьянство, какъ замкнутое сословіе съ своими спеціальными институтами, сельской общиной и общественной собственностью, съ обычаями равноцѣнными закону, сохранилось дольше, чѣмъ нужно. Общественное мнѣніе слишкомъ легко соглашалось видѣть въ этихъ особенностяхъ не только переходной этапъ, а основаніе будущаго строя Россіи. Даже такой поистинѣ чудовищный порядокъ какъ тотъ, при которомъ до закона 5-го октября 906 г. крестьянинъ, получившій образованіе или возвысившійся на службѣ, словомъ не опороченный, а преуспѣвшій, поднявшійся надъ среднимъ уровнемъ массы, въ награду за это автоматически исключался изъ крестьянскаго общества и терялъ право на надѣльную землю, порядокъ, при которомъ всѣ удачливые крестьяне, которые должны были бы быть руководителями своего сословія, вмѣсто этого изъ него исключались, а крестьянское сословіе оставалось быдломъ, низшими неполноправными гражданами — этотъ порядокъ могъ продолжаться до 906 г., не возбуждая протеста только потому, что по мотивамъ совершенно различнымъ и даже противоположнымъ, но мысль объ обособленности крестьянства, внѣдрилась въ сознаніе очень широкаго круга.

Но если либеральное общество признавало, что крестьянская среда есть носительница высшихъ началъ общежитія и во имя этого мирилось съ обособленностью крестьянства, то реакція Александра ІІІ защищала ее на другихъ основаніяхъ. Государственный строй той эпохи въ значительной мѣрѣ держался на принудительной работѣ крестьянства; крестьянство по-прежнему было обложено спеціальными тяготами въ интересахъ всего государства. На немъ лежала обязанность поставлять государству персоналъ всей низшей администраціи, сельской полиціи, сельскихъ должностныхъ лицъ, поставлять его по выборамъ, по наряду, вѣрнѣе по очереди, и изъ своихъ сословныхъ крестьянскихъ средствъ его оплачивать. На принудительномъ крестьянскомъ трудѣ основаны были и нужныя для всего государства натуральныя повинности. Словомъ управленіе всей сельской, не городской Россіей, производилось черезъ крестьянство, за его счетъ; благодаря такому порядку крестьянство служило на всѣхъ, на все государство, на своихъ сосѣдей, на тѣхъ членовъ другихъ сословій, которые жили въ томъ же административномъ дѣленіи, волости, пользовались услугами этой волости, а сами эти волости ни деньгами, ни личнымъ трудомъ не помогали. Эту вопіющую несправедливость, избавлявшую правительство отъ затратъ и заботъ о сельской Россіи, крестьяне переносили только потому, что къ несправедливости издавна привыкли и что тѣ, кто по своему положенію и образованію должны были протестовать, возвышаясь надъ среднимъ уровнемъ, переставали быть крестьянами.

При такомъ положеніи дѣла защита обособленности крестьянскаго сословія была уже сама по себѣ равносильна закрѣпленію его подчиненнаго положенія въ государствѣ. Но реакція Александра ІІІ, и въ этомъ главное ея преступленіе, пошла дальше. Она подчинила крестьянство дворянству, заставила крестьянъ вспомнить ту свою старую зависимость отъ дворянства, которую въ интересахъ гражданскаго мира надо было какъ можно скорѣе забыть. Въ этомъ была самая роковая сторона реформы 89 г. Самъ по себѣ правительственный контроль за крестьянствомъ могъ бы быть только полезенъ. Либеральная общественность его осуждала, какъ она осуждала всякое проявленіе власти; въ этомъ сказывалось ненормальное наслѣдіе прошлаго. Но эту тенденціозную критику власть имѣла бы право не слушать. Въ крестьянскомъ быту, особенно со времени разслоенія крестьянской массы, появилось много хаоса, съ которымъ не могли справиться ни крестьянскія власти, ни ихъ суды. Структура сельскаго общества давала поводъ такимъ вопіющимъ злоупотребленіямъ общества надъ отдѣльными лицами, что государственная власть была обязана положить имъ предѣлъ. Доброжелательный правительственный контроль былъ нуженъ въ интересахъ именно преуспѣвшихъ крестьянъ, чтобы защитить ихъ отъ произвола и деспотизма косной неудачливой массы. Но въ 89 году контроль государства получилъ форму обиднаго, недоброй памяти подчиненія крестьянской массы дворянству. Реформа земскихъ, начальниковъ и выборъ ихъ изъ помѣстныхъ дворянъ стали символомъ; и зловѣщій ея символическій смыслъ былъ много хуже того зла, которое земскіе начальники фактически сдѣлали. Эта реформа по тенденціи стояла въ такомъ же противорѣчіи съ основами крестьянской реформы, какъ знаменитыя слова Александра III къ волостнымъ старшинамъ: слушайтесь Вашихъ предводителей дворянства. По представленію людей, которые вдохновляли Александра III, въ нетронутомъ крестьянскомъ быту, въ народѣ неиспорченномъ цивилизаціей, должна была сохраниться преданность старымъ началамъ, помѣщикамъ и Государю, т. е. долженъ былъ сохраниться обликъ дореформенной старины. Уступая жизни законодательство не мѣшало отдѣльнымъ крестьянамъ пріобрѣтать образованіе и возвышаться надъ массой — но автоматически ихъ изъ сословія удаляло, какъ чужой и нежелательный элементъ. Вмѣсто того, чтобы завершить реформу 61 г., сближать крестьянъ съ другими въ единую націю — правительство Александра III заставило крестьянство чувствовать себя не только особымъ міромъ, но государствомъ въ государствѣ.

Эта вредная политика результаты свои принесла. Сознавая себя обдѣленнымъ сословіемъ, со своими спеціальными интересами противоположными интересамъ тѣхъ, на кого крестьяне служили, они естественно становились равнодушными къ общимъ потребностямъ государства, они неизбѣжно, даже безъ проповѣди классовой розни противопоставляли имъ свои спеціальныя крестьянскія нужды. Государство было для нихъ внѣшней силой, которой крестьяне служили, пока она могла заставить себѣ подчиняться. Но свои сословныя пожеланія они отчетливо знали и въ ихъ выводахъ была своя логика. Они понимали, что работаютъ на другихъ; что въ лицѣ своихъ выборныхъ лицъ несутъ повинности не въ своихъ интересахъ и обслуживаютъ чужія сословныя нужды. И на этой почвѣ родился, какъ Немезида, пресловутый аграрный вопросъ въ той формѣ, въ которой онъ появился у насъ. Вѣдь это идиллія, будто крестьянское правосознаніе не мирится съ личной собственностью на Божью землю и проникнуто идеей коллективизма. Тотъ пріемъ, который къ изумленію многихъ идеалистовъ встрѣтилъ въ крестьянской средѣ законъ 9-го ноября, показалъ, что несмотря на всѣ свои недостатки, онъ отвѣчалъ реальной потребности, что идея личнаго отрубного хозяйства была крестьянской душѣ дорога. Но самосознаніе крестьянъ было убѣждено, что земля бывшихъ помѣщиковъ должна полностью къ нимъ отойти и эта отрыжка крѣпостного права, которая должна бы была испариться съ исчезновеніемъ послѣднихъ слѣдовъ крѣпостничества, была поддержана и закрѣплена той политикой Александра III, которая этимъ воспоминаніямъ не давала исчезнуть. Крѣпостное крестьянство было безправно, работало на помѣщиковъ, но зато помѣщики ему нужную землю давали. И не то важно, что крестьянскій надѣлъ былъ невеликъ, что въ 61 г. — большая ошибка — онъ былъ иногда меньше того, чѣмъ фактически владѣли крестьяне. Этой ошибкой широко воспользовался оппозиціонный лагерь, но съ его стороны это было оптическимъ обманомъ или простой демагогіей. Величина тогдашнихъ надѣловъ большой роли играть не могла и при увеличеніи населенія помѣщичьей земли все равно на всѣхъ не хватило бы. А то было важно, что въ 61 г. крестьяне не получили и не могли получить полной свободы, что они были для уплаты повинностей къ своей землѣ прикрѣплены, что за полученную помѣщичью землю они продолжали служить на другихъ, въ томъ числѣ па помѣщиковъ, и что тѣсная связь этого неполноправнаго положенія съ крѣпостничествомъ заставляла ихъ думать, что у нихъ остались права и на остальную землю помѣщиковъ. И тѣ, которые въ интересахъ своей политической идеологіи поддерживали крестьянскую обособленность, не замѣчали, что этимъ они вскормили тотъ аграрный вопросъ, безъ котораго Революція не пошла бы въ деревню. И какъ апогей безумія этой политики реакція не понимала, что остроту этого вопроса ей было нужно ослабить, что ей было нужно радоваться тому, что по естественному развитію жизни земля переходитъ изъ помѣщичьихъ рукъ въ руки крестьянства. Если по причинамъ, въ которыя не стоить входить, земельная мобилизація развивалась въ направленіи перехода дворянскихъ земель въ крестьянскія руки, то въ интересахъ дворянства и государства было этотъ процессъ облегчить. Для этого Крестьянскій Банкъ и былъ созданъ; но долгое время дѣятельность его была связана нелѣпымъ условіемъ, чтобы банкъ помогалъ не отдѣльнымъ крестьянамъ, а только обществамъ или товариществамъ, т. е. коллективамъ, иначе сказать Колхозамъ, любимому дѣтищу большевистской политики. Любопытно, что именно либеральное общество было съ этимъ согласно. Я это самъ испыталъ въ своемъ уѣздномъ Комитетѣ въ эпоху обсужденія сельско-хозяйственныхъ нуждъ. Мое указаніе на вредъ и несправедливость этого правила вызвало возраженія со стороны передовыхъ дѣятелей Комитета. Ихъ мотивы были — боязнь «кулаковъ». И въ этомъ отношеніи какъ и во многихъ другихъ нѣкоторыя либеральныя идеи нашли въ практикѣ большевиковъ свою Немезиду. А кромѣ того почти одновременно съ Крестьянскимъ былъ созданъ на болѣе льготныхъ условіяхъ и Дворянскій Банкъ, чтобы противодѣйствовать переходу дворянской земли въ крестьянскія руки. При Плеве и вся дѣятельность Крестьянскаго Банка была взята подъ подозрѣніе, такъ какъ самой цѣли его, естественному переходу земли въ руки крестьянъ, правительство перестало сочувствовать и подобно большевикамъ хотѣло установить «плановой порядокъ». Любопытно, что и позднѣе кадетское «принудительное отчужденіе» въ пользу крестьянъ, долженствовавшее замѣнить естественную земельную мобилизацію, mutatis mutandis отражало ту-же «реакціонную» идеологію.

Такимъ образомъ реакція коснулась не частностей, не недостатковъ реформъ Александра ІІІ; она представляла міровоззрѣніе, которое можно было противопоставить міровоззрѣнію эпохи реформъ. Эти послѣднія, не исключая крестьянской реформы, были объявлены измышленіемъ чуждымъ русскому духу, рабскимъ заимствованіемъ у Европы. Въ этомъ реакція не заблуждалась; въ своей совокупности эти реформы превращали Россію въ европейскую демократію, дѣлали новый шагъ на пути, которымъ со времени Петра шла Россія. Ей предстояло изъ полу-феодальной страны превратиться въ буржуазное государство, начать накопленіе капиталовъ, укрѣплять нужный для капитализма правовой строй и порядокъ, развивать привычку къ самоуправленію и тѣмъ идти къ народоправству. Въ этомъ заключался прогрессъ. Реакція Александра III, несмотря на старанія, Россію съ этого пути свести не могла. Но она съ нимъ боролась; она противопоставила ему свою идеологію съ привлекательной самобытностью; вмѣсто равенства восхваляла сословную обособленность, вмѣсто самоуправленія — просвѣщенную бюрократію; вмѣсто народоправства, превознесла «правду самодержавія» *). Въ этомъ должно было быть счастье національной Россіи.

*) Выраженіе Манифеста 29 апрѣля 1881 г.

Эта политика, вытекшая изъ законной борьбы съ революціей, но къ несчастью выродившаяся въ борьбу сь Александромъ II и европеизмомъ, могла окончиться съ царствованіемъ этого Государя. Николай II имѣлъ возможность вернуться къ идеямъ эпохи реформъ и общество отъ него этого ждало. Этого онъ не захотѣлъ. Онь продолжалъ гибельное дѣло отца не какъ естественную въ исторіи «передышку», а какъ возвращеніе Россіи на ея историческій путь. Именно при Николаѣ II идеологія реакціи получила свою окончательную формулировку. Царствованіе началось, какъ и при Александрѣ ІІІ, торжественнымъ провозглашеніемъ Самодержавія, и январьская рѣчь въ Зимнемъ Дворцѣ соотвѣтствовала апрѣльскому Манифесту. Но при Николаѣ ІІ изъ преданности Самодержавію, какъ окончательной формѣ правленія для Россіи, были сдѣланы дальнѣйшіе выводы. Люди различныхъ взглядовъ и настроеній, какъ Муравьевъ, Сипягинъ, Витте и Плеве, именемъ Самодержавія, во имя его интересовъ осудили основы введеннаго въ шестидесятыхъ годахъ порядка; и земское самоуправленіе и судебную независимость и демократическое равенство и всѣ либеральныя пожеланія о политическихъ правахъ населенія. Идеей Самодержавія стало опредѣляться все устройство Россіи и ея отличіе отъ Европы. Въ рѣдкій моментъ такая программа, сводившая все къ сохраненію политическаго строя Россіи, звучала такой бѣдностью воображенія, непониманіемъ стоявшихъ передъ Россіей задачъ. А личность новаго Самодержца менѣе всего соотвѣтствовала роли, которую онъ на самодержавіе возлагалъ. И общество приняло вызовъ. Старый споръ общества съ властью пріобрѣлъ особенно заостренную форму; онъ былъ сконцентрированъ въ одномъ главномъ пунктѣ. Стали думать не о реформахъ, а о реформѣ, по выраженію М. О. Меньшикова. Какъ наканунѣ шестидесятыхъ годовъ въ основѣ режима стояло крѣпостное право, и прогрессивное общество сошлось на одномъ требованіи — освобожденіи; какъ сейчасъ въ Россіи есть одна проблема низверженія коммунистической партіи, безъ разрѣшенія которой, кромѣ обмана и разочарованія ничего выйти не можетъ; такъ при Николаѣ II съ той же остротой и исключительностью сталъ вопросъ о Самодержавіи. Съ нимъ во всякомъ случаѣ надо было покончить раньше всего и на этомъ пунктѣ сошлись всѣ прогрессивныя на правленія. Это движеніе сначало стихійно, а потомъ и организованно охватило Россію въ началѣ 900-хъ годовъ. Оно получило въ исторіи названіе Освободительнаго и стало первымъ практическимъ дѣломъ нашего поколѣнія.

В. Маклаковъ.
Современныя Записки, № LX, 1929.

Visits: 24