Monthly Archives: November 2020

Иванъ Лукашъ. Замѣтки на поляхъ. О литературномъ движеніи

Въ Парижѣ, и не только въ Парижѣ, замѣтно въ послѣднее время оживленіе разнородныхъ литературныхъ образованій: «Встрѣчи» (русско-французскія писательскія собранія), «Зеленая Лампа», «Кочевье», «Союзъ молодыхъ поэтовъ», выходъ въ свѣтъ журнала «Числа», наконецъ, сборникъ объединенія поэтовъ «Перекрестокъ».

Если все это не мертвая зыбь, не волненіе тѣхъ же застоявшихся водъ у тѣхъ же старыхъ бережковъ, то, по-видимому, и особенно съ 1930-го «романтическаго» года, въ эмиграціи началось нѣкoe новое движеніе къ искусству.


Мнѣ довелось въ свое время быть на докладѣ Г. Раевскаго въ «Союзѣ молодыхъ поэтовъ», а позже читать въ «Возрожденіи» его статью на тему «Конецъ ли искусству». Выводы Раевскаго: можетъ настать конецъ тѣхъ или иныхъ людей и эпохъ въ искусствѣ, но само искуссгво неизсякаемо, безконечно, какъ бытіе. Искусство — самобытіе, эманація вѣчности (вѣчнаго ли «творца», или «художника», или «архитектора вселенной»), которую и пытаются всегда отгадать и познать человѣческіе художники.

Въ той прокуренной маленькой залѣ, на томъ маленькомъ собраніи, гдѣ читалъ Раевскій, еще примѣчательнѣе темы бесѣды былъ ихъ тонъ, тонъ жаждущей искренности, причемъ центромъ всѣхъ мыслей, ихъ горящей точкой, было искусство: черезъ пониманіе и чувствованіе искусства, ошибочны они или не ошибочны, всѣ говорившіе и смотрятъ на бѣлый свѣтъ.

Уже одно это, по-моему, знаменательно. Въ такомъ пониманіи міра и себя въ мірѣ черезъ искусство, вѣрнѣе въ такомъ ощущеніи, есть свое новое свѣченіе. Не съ него ли и начинается вступленіе въ наши «тридцатые годы», въ новую нашу эпоху?

Конечно, кличка «союзъ молодыхъ поэтовъ» врядъ ли литературна, хотя бы уже потому, что ни стараго, ни молодого искусства нѣтъ, а оно всегда или настоящее, или ненастоящее… Вѣдь настоящее искусство — самобытіе — не имѣетъ возраста, въ этомъ смыслѣ оно не знаетъ сроковъ, оно побѣждаетъ время, оно какъ бы пребываеть всегда въ магическомъ непрерывномъ кругѣ, независимомъ отъ временной и прерывной, смѣняемой матеріи. И этотъ магическій міръ искусства всегда сосуществуетъ съ міромъ реальнымъ, пронизываетъ его, больше того, ирреальное слово создаетъ реальный міръ и вѣдь въ началѣ всего «бѣ слово»…


Еще въ «союзѣ молодыхъ» есть одно, что жестоко угрожаетъ всѣмъ такимъ образованіямъ и объединеніямъ литературной молодежи: угроза «коллективизаціи» ощущеній и пониманій, такъ сказать «литературный колхозъ», въ которомъ можетъ быть до конца обезсилена и стерта индивидуальность. Охлаждающія разсужденія объ искусствѣ, нѣкій, такъ сказать, литературный талмудизмъ, очень часто становятся въ такихъ объединеніяхъ между молодымъ литераторомъ и міромъ, имъ постигаемымъ. И этотъ талмудизмъ убиваетъ нерѣдко живое, свое міропостиженіе и міроощущеніе.

Многіе, очень многіе въ изсушающихъ разсужденіяхъ, въ безплодномъ и мертворожденномъ всезнайствѣ, всепониманіи и всеразрѣшеніи и увязаютъ навѣкъ, такъ и не коснувшись живой жизни своими собственными перстами, своимъ видѣніемъ и слышаніемъ ея.

А между тѣмъ свое видѣніе и слышаніе, каково бы оно ни было съ точки зрѣнія тѣхъ или иныхъ признанныхъ или судящихъ школъ и направлений, и есть единственно-важное въ искусствѣ. Въ немь единственно важное — самобытіе художника. Школы, направленія и всяческіе «измы», какъ бы они ни были умны и значительны, все же только толкованія, все же только, такъ сказать, курсы анатоміи искусства, никогда не улавливающіе его духовнаго существа, его живого дуновенія. Только каждый самъ по себѣ или коснется, или не коснется живого дуновенія, но всегда — самъ. Искусство, вѣроятно, и есть — степени силы въ постиженіи бытія. Другихъ путей въ немъ нѣтъ.


Въ первой книгѣ «Чиселъ» есть начало статьи г. Адамовича «Комментаріи», о которой немало говорили въ парижскихъ литературныхъ кругахъ.

«Убьетъ литературу», пишетъ г. Адамовичъ, «ощущеніе никчемности. Будто снимаешь листикъ за листикомъ: это неважно и то неважно (или нелѣпо въ случаѣ ироніи), это — пустяки, и то — всего лишь мишура, листикъ за листикомъ, безжалостно, въ предчувствіи самаго вѣрнаго, самаго нужнаго, а его нѣтъ».

Сентенція Адамовича, мнѣ кажется, можетъ быть недурнымъ примѣромъ подмѣны пути искусства, о чемъ я только что сказалъ. Въ сентенціи все умно, но и все невѣрно, и вотъ почему: если есть хотя бы одинъ только листикъ (конечно, не бумаги для литературныхъ или критическихъ упражненій), а одинъ подлинно-угаданный и подлинно-найденный живой листикъ, ни одинъ художникъ и никакъ не можетъ сказать, что «это неважно, это пустяки». Именно этотъ листикъ, создаваемый изъ ирреальности и превращаемый въ магическую реальность, и есть въ искусствѣ «самое вѣрное», «самое нужное»: все. Въ томъ то и дѣло, что прежде чѣмъ «снимать листикъ за листикомъ», необходимо умѣть создать первый-то листикъ, повелительную реальность, съ которой художникъ, дѣйствительно, уже воленъ поступать по своему благоразсужденію. Но прежде всего — «листикъ».

У Адамовича полное пренебреженіе къ единственно-важному въ искусстве, къ его основному таинству: «листики» для него — данное и онъ это «данное» съ аппетитомъ уничтожаетъ, а между тѣмъ «листики» никогда не данное, а всегда искомое, и только немногими, единственными, изрѣдка, въ теченіе вѣковъ находимое. «Листики» и есть — созданное самобытіе.

Адамовичъ опустошаетъ тамъ, гдѣ не сѣялъ, и «ощущеніе никчемности» — очень кислое ощущеніе не литературы, а самого Адамовича, поѣдающаго безжалостно имъ же воображаемые листики («всего лишь мишуру»), и притомъ съ «пустяковыми» разсужденіями.

Вотъ и еще одинъ примѣръ подмѣны: Пушкину по Адамовичу было «навязано», для Пушкина было «наноснымъ» и «по существу ненавистнымъ» его, разумѣется, «барабанное»: «Люблю тебя, Петра творенье».

Доказательства? Доказательствъ никакихъ, но такой удивляющій Пушкинъ нуженъ Адамовичу для того, чтобы начать разсуждать въ «Комментаріяхъ» о нашей литературѣ, какъ о литературѣ, якобы жаждущей «возврашенія» въ пустоту, въ небытіе, въ ничто. Любой актеръ вамъ скажетъ, что при желаніи, можно трагедію «разыграть» фарсомъ и фарсъ унылой трагедіей. Такъ и Пушкина «разыгрываетъ» п-своему Адамовичъ, но при этомъ съ очень явными отсебятинами. «Пушкина точилъ червь простоты», увѣряетъ Адамовичъ. А простота, по Адамовичу, «есть ноль, небытіе». Тутъ уже явная подмѣна понятій: простота не абсолютная, а относительная категорія, это критерий мѣры наполненнаго, цѣлаго, это не пустота, а, наоборотъ, мѣра сложнаго. И простота Пушкина была мѣрой отыскиванія единственно-важнаго въ неважномъ, художественнаго бытія среди небытія, самаго нужнаго и вѣрнаго среди «пустяковъ» и «мишуры» (эти выраженія изъ сентенціи Адамовича) — простота Пушкина была сложнѣйшимъ путемъ, сложнѣйшихъ наполненій къ созданію того самаго «листика», который такъ пренебрежительно поѣдается теперь Адамовичемъ.


У В. Вейдле (прочитавшаго недавно интересный докладъ на вечерѣ «Перекрестка»), есть хорошее опредѣленіе простоты: «простота въ сущности требованіе абсолютное. Оно въ сущности говоритъ только: познай самого себя, будь самимъ собою. А значить, оставь все чужое, не рядись въ чужія одежды, будь нагъ».

Абсолютъ правды — основа искусства. Нѣтъ сложнѣй путей, чѣмъ пути отысканія такой правды. Эта правда не есть «правда жизни», правда совѣстей, правды религій, а есть это ирреальная правда ирреального магическаго міра, сосуществующаго нашему и слышимаго художникомъ.

Такъ, Чичиковъ, напримѣръ, существуетъ только потому, что онъ весь самъ по себѣ правда и не возникаетъ никакихъ сомнѣній въ его истинности. Такъ и Донъ Кихотъ.

Но вѣдь ни тотъ, ни другой, какъ и восемь тактовъ Бетховенской симфоніи, о которыхъ писалъ Раевскій, не сушествовали, не были въ реальности. Они стали быть, потому что стали абсолютной правдой. Абсолютъ правды искусства и есть абсолютъ красоты.

«Сомнѣнности», «ощущенія никчемности» — все это внѣ искусства: само искусство — несомнѣнная ирреальность, но художникъ никогда не усомнится въ возможностяхъ путями творческой магіи претворять это ирреальное самобытіе въ наше самобытіе.

У Вейдле абсолють правды опредѣленъ и какъ абсолютъ самопознанія, какъ высшій духовный критерій: «оставь все чуждое, будь самимъ собою».

О томъ же писалъ выше и я: въ искусствѣ единственно-важно самобытіе художника. Онъ долженъ прежде всего (и это самое трудное) стать микрокосмосомъ магическаго міра самобытія, онъ самъ долженъ стать самобытіемъ, оставить все чужое, кромѣ своего, если оно есть, «быть самимъ собою».


Сборникъ «Перекрестокъ» потому и привлекаетъ вниманіе, что онъ не рядится въ «чужія одежды», хочетъ быть самимъ собою.

Конечно, въ «непреодоленности матеріала» и въ фактурѣ Голенищевъ-Кутузовъ, Смоленскій, Шахъ, Манделыштамъ, Раевскій, Дураковъ, — весь «Перекрестокъ» (какъ опредѣлилъ его С. Маковскій — тоже на одномъ изъ вечеровъ «Перекрестка») «не звучитъ вновь найденнымъ звукомъ». — «Я не буду настаивать на прямомъ вліяніи Блока, Ахматовой, Бѣлаго и позднѣйшихъ продолжателей традиціи подавленности», указалъ Маковскій.

Действительно, подавленность, безсиліе и отчаяніе — первое, что останавливаетъ вниманіе въ «Перекресткѣ».

Всѣ — молодые всѣ — едва начали, но точно подернуты всѣ унылой пылью, нѣкіимъ окостенѣніемъ и почти всѣ чувствуютъ жизнь и міръ, какъ пыльную мертвечину, какъ безжалостный хладъ и безсмысленную пустоту… «Мы безсильны… Нѣтъ ничего — ни зла, ни блага» (Смоленскій), «Любви не будетъ никогда… Ледяная тоска» (Штильманъ), «Любовь давно уже мертва» (Шахъ). «И мы отъ одиночества умремъ и намъ скучна земля и полдень блѣденъ» (Мандельштамъ), «Ничего не надо, никого не жаль» (Голенищевъ-Кутузовъ).

Такая блѣдная немочь и преждевременная старость — только ли вліянія русскихъ поэтическихъ «традицій подавленности», только ли, такъ сказать, снобирующее и академическое подражательство поэтикѣ нашего символизма кануна катастрофы съ его, по выраженію С. Маковскаго, «безволіемъ, самолюбующимся страдальчествомъ и метафизическимъ отчаяніемъ»?

Нѣтъ, кажется, такое видѣніе міра и жизни, и себя въ мірѣ, молодые поэты эмиграціи вынесли не изъ школъ, не изъ подражательства другъ другу и «старикамъ», а отъ самаго зрѣлища міра, какимъ ему суждено было открыться ихъ глазамъ. Міръ, дѣйствительно, открылся имъ въ безжалостномъ хладѣ, въ безлюбовности, со стертымъ добромъ и зломъ, — въ блѣдной немочи смерти, обреченія: все это ихъ, свое, а не чужое.

Безжалостная суровость правды, безстрашіе передъ послѣднимъ отчаяніемъ и передъ послѣдней тоской, вотъ съ чѣмъ выходятъ поэты «Перекрестка». Они начинаютъ съ того, въ чемъ бился и на чемъ кончился весь нашъ зловѣщій предкатастрофный символизмъ.

Стало быть, они уже за его чертой, но черезъ его истребительную «поэтическую некрофилію» (выраженіе С. Maковскаго) они входятъ въ жизнь.

«Новое стучится въ двери». Мнѣ кажется, что этотъ «стукъ» различимъ уже въ иныхъ стихахъ «Перекрестка».

Прислушайтесь:

Тоскѣ тщедушной болѣе внимать.
Я не хочу.
Ни воплямъ изступленнымъ
Отчаянія.
Ни блѣдному похмелію
Сомнѣнія.
Довольно. Претворилась.

(Голенищевъ-Кутузовъ.)

И холодомъ на холодъ отвѣчая
Ты крѣпнешь, о, душа!
(Раевскій.)

Не боюсь далекихъ скитаній
Чудодѣйственной волей спасенъ….

(Дураковъ.)

Прислушайтесь, это голоса тѣхъ же, кто какъ будто еще боленъ «поэтической некрофиліей». Да не дѣтская ли это только болѣзнь?

Какъ будто дуновеніе новое, сильное, небывало—сильное, есть въ словахъ молодыхъ, въ ихъ едва зазвучавшихъ голосахъ…

Еще не спасены мы чудодѣйственной волей, но не ею ли только спасемся, еще не претворились въ таинствѣ и чудѣ претворенія, но не въ немъ ли окрѣпнутъ наши души — тотъ ирреальный, въ насъ самобытійствующій міръ, отъ котораго только и быть преображенію міра реальнаго, — всѣмъ явному чуду?


«Случается въ исторіи литературы, что какое-то новое міроввозрѣніе или что-то еще неуловимое, но уже чувствуемое, сближаетъ группу людей, объясняетъ имъ какъ-то иначе, нежели ихъ предшественникамъ, писательское призвание».

Такъ открываютъ себя «Числа».

Нѣчто еще неуловимое, дѣйствительно, чувствуется. И я думаю, что это неуловимое и на собрани «молодыхъ», и въ «Перекресткѣ» и въ «Числахъ»: это искренняя жажда понять міръ и себя въ мірѣ черезъ искусство, это возвращеніе къ искусству, какъ къ единственно-важному въ бытіи, всѣ его относительныя «реальности» преображающему.

Магическій міръ искусства неопровержимо сосуществуетъ человѣческому міру во всѣ его времена. Не искусство ли создаетъ эпохи духа, образы народовъ, нестираемые знаки? Понятно, напримѣръ, что наше поколѣніе катастрофы вовсе не похоже на «восьмидесятниковъ», какъ Россія Пушкина отлична отъ Россіи Чехова.

Не искусству ли быть той магіей, той «чудодѣйственной волей», тѣмъ чудомъ, которое преобразитъ русскія души и отъ нихъ — Россію?

Но чудо никогда не бываетъ внезапностью, не приходитъ откуда-то и какъ-то, его надо подготовлять, его надо умѣть вызвать. И, можетъ быть, когда мы всѣ станемъ учиться и научимся читать первые магическіе знаки, овладѣемъ ключемъ Фауста и будемъ умѣть владѣть имъ, тогда-то и приблизятся новыя времена преображения и озаренія; новая эпоха.

Иванъ Лукашъ.
Возрожденіе, №1906, 21 августа 1930.

Views: 29

Александръ Гефтеръ. Крыса

Броненосный крейсеръ «Память Азова»

Съ разобранной палубы «Сибирскаго Стрѣлка», лавируя межъ частей машины, бухтканатовъ и горизонтально лежащихъ трубъ, — всѣхъ признаковъ долговреманнаго ремонта, — Келлеръ поднялся по наспѣхъ срубленной сходнѣ на высокій бортъ старика «Азова».

Палуба этого корабля была совершенно пуста и темна. Еще вчера свѣтившаяся переносная люстра — сегодня не горѣла, и на всемъ кораблѣ, во всѣхъ его помѣщеніяхъ было также темно.

Въ одномъ кабельтовѣ отъ «Азова» распласталась на водѣ огромная масса «Гангута». Подальше — прелестный своей тяжелой граціей «Андрей». На этихъ корабляхъ были огни.

Келлеръ подошелъ къ трапу, ведущему въ каютъ-компанію. Изъ командирской каюты неслись молодые и свѣжіе голоса. Отъ всего прошлаго сохранились лишь они, эти бодрые, веселые голоса, звучавшіе, какъ въ то время, когда у трапа стоялъ часовой и происходила еще единственная по красотѣ церемонія у флага и гюйса, когда вышарованная пескомъ палуба сверкала подъ солнцемъ такъ, что глазамъ было больно смотрѣть, и когда, проходя по шканцамъ, команда снимала шапки.

Какъ всѣ старые корабли, «Азовъ» былъ очень высокъ. Мачты его, во время оно носившія паруса, казалось, доходили до темнаго полога точного неба, а форштевень переходилъ, по-старинному, въ таранъ. Когда-то видъ такого типа корабля вызывалъ восторгъ молодежи… Раньше, чѣмъ спуститься къ себѣ, Келлеръ прошелся по верхней палубѣ, съ удовольствіемъ вдыхая сырой воздухъ.

Даже въ это страшное и невѣроятное время особое очарованіе шло отъ Кронштадта, таинственное и легкое, какъ испаренія тумана. Очарованіе легенды, воплотившейся въ огромныя гранитныя постройки, поднятыя надъ водой, будто обнаружившіяся послѣ отлива скалы… Духъ Петра виталъ надъ созданнымъ его волей городомъ. Казалось, онъ притаился здѣсь огромнымъ костлявымъ призракомъ, съ грознымъ взоромъ круглыхъ глазъ, съ длинными прямыми развѣваюшимися волосами, въ синемъ кафтанѣ съ Андреевской звѣздой, въ чулкахъ и большихъ башмакахъ голландскаго покроя съ пряжкой. Притаился и смотритъ, затаивъ стенаніе, какъ гибнетъ его чудесное дѣтище.

Келлеръ подошелъ къ борту и, облокотившись на планширъ, посмотрѣлъ на смутно виднѣвшійся въ глубинѣ большой баркасъ. На немъ предстояло бѣжать изъ этого гиблаго мѣста…

Громко разговаривая, прошла группа какихъ-то людей. Келлеръ подошелъ къ люку и остановился на мгновеніе. Снизу неслись звуки гитары. Музыка… здѣсь — на кладбищѣ…. Какая живучесть молодости! Гитара умолкла. Раздался смѣхъ. Келлеръ сталъ опускаться по трапу. Войдя въ каютъ-компанію, онъ намѣревался пройти къ себѣ, когда вдругъ, пропустивъ длинный свѣтовой конусъ аккумуляторнаго фонаря, отворилась дверь командирской каюты и на ея порогѣ показалась высокая и стройная фигура командира, въ сдвинутой на затылокъ фуражкѣ дореволюціоннаго образца — постояный вызовъ новой власти.

— Кто гребетъ? — Крикнулъ онъ веселымъ металлическимъ голосомъ.

— Къ намъ? — добавилъ онъ, узнавъ Келлера. — У меня народъ. Сидимъ при фонарѣ. Не даютъ сукины дѣти свѣта съ берега.

Келлеръ вошелъ. Въ большой каютѣ было человѣкъ пять.

У стола спиной къ нему, на тяжеломъ вращающемся креслѣ, откинувшись на залъ и заложивъ ногу за ногу, сидѣлъ съ гитарой мичманъ фонъ деръ Полленъ. Свѣтъ фонаря падалъ на его гитару и тонкую руку съ тяжелымъ перстнемъ на мизинцѣ. Туловише его и голова были скрыты темнотой. Порой онъ съ необыкновенной быстротой проводилъ рукой по грифу, но сыгравъ пассажъ, принимался опять тихонько пощипывать струны. Нѣсколько человѣкъ смутно виднѣлись на большомъ кожаномъ диванѣ, а у самой двери, заложивъ за спину руки и касаясь головой самой притолоки, стоялъ лейтенантъ Забалтовскій, самый высокій человѣкъ на кораблѣ. Чуть прищуривъ глаза, онъ смотрѣлъ прямо въ щель аккумуляторнаго фонаря, изъ котораго лился рѣзкій свѣтъ.

Его лицо хранило чуть презрительное выраженіе. По-видимому, онъ былъ задѣтъ смѣхомъ пріятелей.

— Вы можете вѣрить или не вѣрить, господа, — сказалъ онъ съ чуть замѣтнымъ польскимъ акцентомъ, — но фактъ отъ этого не измѣнится, и то, что было, все же было, хотя бъ вы и не вѣрили. Я повторяю: онъ прыгнулъ на спину акулы, а она испугалась и уплыла. Можете провѣрить! Въ 1913 году, сынъ англійскаго консула, на островѣ Cанта-Лючія.

— А хорошо было бы съѣсть акулу, вообще, что-нибудь большое, чтобы было побольше мяса, — раздалось съ дивана. — Нѣтъ больше силъ харчить ежедневно хвосты и головы соленой кеты. Команда первой выгребаетъ себѣ всѣ лучшіе куски.

— Акулу ѣсть нельзя, — медленно произнесъ Забалтовскій, — она слишкомъ жестка, какъ ее ни вари.

Внезапно послышался галдежъ толпы. Все въ каютѣ притихло.

Келлеръ посмотрѣлъ вокругъ. Только рука фонъ деръ Поллена по-прежнему беззвучно перебирала струны гитары. Забалтовскій, не измѣнивъ позы, смотрѣлъ на фонарь, его ноздри тихонько раздувались. Съ дивана не доносилось ни звука.

— Это «Память Азова», — раздался со стѣнки грубый и простой голосъ. — Тотъ стоитъ далѣе. Второй отсюда или третій. — Толпа прошла. Кто-то грязно выругался.

Нѣкоторое время въ каютѣ стояла тишина. Командиръ бросилъ своимъ свѣжимъ и веселымъ голосомъ:

— Не за нами! Не на твой ли пароходъ пошли, Максъ? Не за вашими ли грандами? Тогда повезло тебѣ, что ты здѣсь.

Опять тишина.

— Эхъ, господа, — продолжалъ командиръ, — до чего созрѣлъ апппетитъ. Келлеръ меня угощаетъ икрой, онъ ее находить гдѣ-то, но на голодный желудокъ тошнитъ, если ее съѣсть много.

За комодомъ что-то придавленно пискнуло и съ шумомъ провалилось.

— Дверь закрывай, — бѣшенымъ голосомъ завопилъ Забалтовскій, — теперь не уйдешь! — Онъ метнулся въ уголъ, схватилъ стоявшій тамъ палашъ и обнажилъ его. Всѣ вскочили со своихъ мѣстъ, нѣкоторые съ возгласомъ отвращенія. Кто-то опрокинулъ фонарь. Слышно было, какъ Забалтовскій что-то рубилъ, но очевидно не попадалъ. Вдругъ большое, какъ кошка, тѣло прыгнуло на грудь Келлеру, онъ съ крикомъ ужаса сбросилъ его съ себя.

Послышался громкій пискъ. Забалтовскій все рубилъ съ нараставшимъ воодушевленіемъ, и его палашъ стучалъ по линолеуму, покрывавшему палубу каюты.

— Ушла, — произнесъ онъ съ разочарованіемъ. — Давай огня!

Опять водворили на мѣсто фонарь и направили его рѣзкій свѣтъ подъ диванъ. Оттуда глядѣла ощерившаяся острая морда крысы съ длинными усами и сверкавшими налитыми кровыо глазками. Видно было, что она рѣшила не сдаваться и кусать и грызть враговъ до послѣдняго издыханія. Темная лужа крови ее окружала.

— Сейчасъ, сейчасъ! — торопился Забалтовскій, — посвѣти кто-нибудь пониже. Максъ, ты стой здѣсь съ кортикомъ, я ее погоню на тебя!

— Оставьте господа, — сказалъ спокойный голосъ фонъ деръ Поллена. — Пусть живетъ. Она этого заслужила своей храбростью. Вѣдь мы не большевики… Одна противъ пяти! Никого не испугалась. Какъ сражалась за свою жизнь! А вѣдь каждый изъ насъ разъ во сто больше и сильнѣе ея.

Забалтовскій остановился въ нерѣшительности. Келлеръ отворилъ дверь. Крыса медленно, ползкомъ потащилась къ окованному блестящей мѣдыо порогу. Ея задняя лапка волочилась за ней, какъ чужая. Она была перерублена и едва держалась на лоскуткѣ кожи. Съ трудомъ переползла она черезъ высокое для нея загражденіе и скрылась въ темнотѣ.

— Встать! — скомандовалъ фонъ деръ Полленъ, и, взявъ у Забалтовскаго палашъ, отсалютовали имъ въ воздухѣ. Раздался смѣхъ.

— Если бы каждый изъ насъ былъ такимъ, какъ она, — добавилъ фонъ деръ Полленъ вполголоса.

— Эй, тамъ что-то еще подъ диваномъ, — крикнулъ командиръ, — большое и не шевелится!

Направили туда свѣтъ. Оказалась банка съ консервами.

— Большая банка съ англійскими консервами! Келлеръ, дорогой, возьми въ каютѣ у Касатика хлопкожару. Укради, онъ добрый. Господа гранды, прошу къ себѣ на ужинъ.

— Это благодарность отъ крысы! Крыса наколдовала! — раздались голоса.

Когда Келлеръ вернулся съ бутылкой мутно-желтаго масла, фонъ деръ Полленъ продолжалъ начатое въ его отсутствіе:

— Да, да, ихъ было человѣкъ полтораста, двѣсти можетъ быть. И сопровождало ихъ не больше десяти китайцевъ. Могу вамъ поклясться. Эта сволочь не умѣла держать винтовокъ. Какъ сейчасъ вижу: у одного китаеза распустилась обмотка и тащилась за нимъ слѣдомъ аршинъ на пять. Должно быть, вели заложниковъ. Недавно затопили двѣ баржи съ такими. Объясните мнѣ, неужели ни у кого изъ этихъ молодыхъ и здоровыхъ людей не родилось бѣшенства отчаянія, сопротивленія: задушить эту подлую сволочь голыми руками, зубами загрызть!

— Ладно, ладно, — серьезнымъ на этотъ разъ тономъ сказалъ командиръ, — подойдетъ твой чередъ. А пока, смотри, не зарекаться!.. Ставлю по случаю крысы и консервовъ шипучаго. У меня завалялась бутылка. А на счетъ крысы и того, что ты подъ этимъ подразумѣваешь, мы еще посмотримъ…

Его брови мрачно сдвинулись.

Въ открытый иллюминаторъ вдругъ послышалось, какъ гдѣ-то далеко будто бичъ щелкнулъ, потомъ еще и еще. Потомъ сразу нѣсколько.

— Откуда?

Съ «Галуша» взяли, съ «Полтавіи»?

Александръ Гефтеръ
Возрожденіе, №1901, 16 августа 1930

Views: 28

Владиславъ Ходасевичъ. Фильки и Амельки

Всячески изничтожая словесность подлинно-художественную, сов. власть все болѣе замѣняетъ ее, на страницахъ своихъ журналовъ, либо словесностью большевицкой казармы, т. е. агиткой, либо сочиненіями чисто описательными, въ послѣдніе годы получившими безобразное, но довольно вѣрное общее наименованіе — «очеркизмъ».

Послѣдствія этихъ мѣропріятій налицо: межъ тѣмъ, какъ завѣдомо лживыхъ агитокъ никто не читаетъ, «очеркистика» превращается въ своего рода отдушину; какъ ни трудится редакционная и полицейская цензура — именно въ этихъ бытовыхъ зарисовкахъ жизнь совѣтской Россіи находитъ себѣ хоть не художественное, но все же правдивое отраженіе.

Мы въ свое время указывали, что чѣмъ въ художественномъ отношеніи безпомощнѣе, непритязательнѣе описательство, тѣмъ вѣрнѣй пріобрѣтаетъ оно силу и значеніе свидѣтельскаго показанія. Такъ фотографія, при всей своей условности, документальнѣе живописи.

Къ числу такихъ ничтожныхъ литературно, но цѣнныхъ по наблюденіямъ произведеній слѣдуетъ отнести и повѣсть Вячеслава Шишкова «Филька и Амелька», напечатанную въ апрѣльской, майской и іюньской книжкахъ «Красной Нови».

Вяч. Шишковъ никогда не былъ писателемъ выдающимся. Его даровавіе весьма скромно; въ сущности, дальше добросовѣстнаго описательства этотъ авторъ, работающій давно, не ходилъ и прежде. Что же до «Фильки и Амельки», то, кажется, такъ плохо Шишковъ не писалъ никогда.

Но чѣмъ безпомощнѣй шишковское произведеніе въ смыслѣ литературномъ, тѣмъ легче отдѣляются его дряблые наружные покровы, тѣмъ яснѣй обнажается его остовъ: тотъ бытовой матеріалъ, изъ котораго она скомпанована и который самъ по себѣ представляетъ для насъ много любопытнаго.

Шишковъ описываетъ безпризорныхъ.


Нѣсколько лѣтъ тому назадъ сообщеніями о безпризорныхъ были полны совѣтскія, а за ними и эмигрантскія газеты. Совѣтское правительство било тревогу. которая вслѣдъ за тѣмъ стихла. Большевики не то забыли о «безпризорномъ фронтѣ», какъ забываютъ они о прочихъ, не то сдѣлали видъ, что онъ ликвидированъ. Однако же, въ 1928 году г. Луначарскій заявлялъ, что «безпризорные плодятся и сейчасъ».

В. М. Зензиновъ, авторъ превосходной книги «Безпризорные», изучивъ вопросъ всесторонне, писалъ годъ тому назадъ, что «стабилизаціонный періодъ дѣтской безпризорности продолжается». Продолжается онъ и по сю пору, только извѣстія о другихъ очередныхъ ужасахъ подсовѣтской жизни какъ бы вытѣснили несчастныхъ дѣтей изъ нашей короткой памяти. Въ самой же Россіи къ безпризорнымъ почти привыкли — какъ разъ потому, что безпризорность стабилизировалась.

Шишковская повѣсть не даетъ новыхъ свѣдѣній, но даетъ рядъ любопытныхъ, хоть горестныхъ чертъ. Прежде всего, по-видимому, длительность и стабилизованность безпризорности привели къ тому, что организаціи безпризорныхъ развились и въ нѣкоторомъ родѣ усовершенствовались. Раньше встрѣчались мы съ группами, объединенными сравнительно слабо и преимущественно лишь общностію пристанищъ. У Шишкова встрѣчаемъ организацію болѣе совершенную.

Амелька, одинъ изъ главныхъ героевъ повѣсти, возглавляетъ партію, состоящую изъ двухсотъ восьмидесяти душъ. Партія дѣлится на группы, объединенныя по цеховому признаку (эти группы такъ цехами и называются). Одинъ цехъ промышляетъ нищенствомъ, другой работаетъ «по тихой», то-есть легально (занимается доставкой багажа съ вокзаловъ, расклейкой афишъ и т. п.); въ третьемъ состоятъ воры разныхъ спеціальностей: ширмачи (карманники), майданщики (желѣзнодорожные), парадники, взломщики и т. д.; въ особомъ цехѣ — «ходящіе по мокрушѣ», т. е. работающіе съ пролитіемъ крови. Организація крѣпка, стройна и уже вполнѣ подчинена неписаннымъ, но суровымъ законамъ того уголовнаго міра, съ которымъ безпризорные нынѣ связаны уже крѣпко и правильно, примѣрно такъ, какъ комсомолъ связанъ съ коммунистической партіей.


«Все то же, но только хуже». Эта формула, предложенная для сравненія Россіи съ СССР, страдаетъ неточностью: многое, что существовало въ Россіи, нынѣ не существуетъ вовсе. Но дѣйствительно — сохранившееся ухудшилось. Такъ и бытъ безпризорныхъ показываетъ, что большевики умудрились понизить то, чему, казалось бы, уже некуда понижаться. Мало того, что безпризорность превышаетъ дореволюціонное «дно» своею численностью; мало того ужаса, что она состоитъ изъ дѣтей и подростковъ, — по всему видно, что «дно» было несравненно богаче, культурнѣе, благополучнѣе. Такой нищеты и такой дикости оно почти не знало.

Ночлежка, чердакъ, подвалъ: таковы типичныя обиталища «дна». Беспризорные ютятся на берегу рѣки подъ опрокинутой баржей (человѣкъ пятьдесятъ), въ развалинахъ мельницы, въ лучшемъ случаѣ — въ товарному вагонѣ, который «напоминаетъ собою загаженный свиной хлѣвъ… печки нѣтъ, да и топить нельзя: солома».

Прежніе «оборванцы» — щеголи рядомъ съ маленькими героями Шишкова: у Амельки «спина одежины отъ самого ворота вся вырвана, болтались лишь длинныя полы и заскорузлые рукава въ заплатахъ»; у горбуна Пашки Верблюда «отрепья, казалось, состояли изъ однѣхъ прорѣхъ», а «встопорщенные, неимовѣрно грязные волосы отъ вшей шевелились на вискахъ»; Степка-стукни въ лобъ — «гологрудый, безъ рубахи, штанишки до колѣнъ, рваные, руки засунуты въ бабыо муфту, изъ которой торчала пакля, на головѣ — желтый старушечій чепецъ». «Инженеръ Вошкинъ», маленькій изобрѣтатель и фантазеръ, одаренный замѣчательными способностями, уже, впрочемъ, полусумасшедшій (образъ, всѣхъ лучше удавшійся автору), ходитъ въ нарядѣ изъ мучного мѣшка съ тремя отверстіями для головы и рукъ. Прочіе одѣты такъ же или еще хуже.

«Дно» топило горе въ винѣ. Безпризорные пошли дальше. Для этихъ дѣтей алкоголь уже слабъ, недостаточенъ; чтобы скрасить жизнь, и чтобы хватало силъ выносить ее, имъ уже надобны возбудители болѣе мощные и тѣмъ самымъ болѣе разрушительные. Морфій и кокаинъ — спутники безпризорнаго. Безъ нихъ онъ впадаетъ въ апатію и лишается силъ для борьбы за существованіе. Къ кокаину и морфію прибѣгаютъ по разнымъ поводамъ: чтобы не чувствовать голода, холода или боли, чтобы размыкать тоску или живѣе почувствовать радость, и особенно — чтобы придать себѣ бодрости, отправляясь «на дѣло».

Кромѣ собственнаго «марафета», предназначеннаго для личнаго употреблены, главарь шайки носитъ при себѣ «казенный», который распредѣляетъ среди подчиненныхъ, когда ведетъ ихъ въ драку или въ опасное предпріятіе. У Шишкова показано вдоволь маленькихъ, но уже безнадежныхъ морфиномановъ, покрытыхъ нарывами, и кокаинистовъ съ раздутыми и омертвѣлыми носами.

Когда безногій мальчикъ Спирька Полторы-ноги умеръ (вмѣсто компрессовъ клали ему на голову половинки арбуза съ вынутой мякотью) — по немъ справили тризну. Даже въ блѣдной передачѣ Шишкова она ужасна.

«Среди вопля, визга, пьянаго хохота, плача, подъ звуки неистовой музыки, тлѣнъ, лохмотья, ветошь стлались по воздуху въ вихрѣ дьявольскаго танца. Дѣвченки, безстыдно вздымая рвань подоловъ, вертѣлись волчками, вызывающія, оголенныя, нахальныя. Исковерканныя гиканьемъ, свистомъ, гримасами лица танцоровъ были отечны, болѣзненны, дряблы, въ грязи, копоти, ссадинахъ; кровоподтекахъ, они отливали какимъ-то синевато-желтымъ отсвѣтомъ, въ каждомъ движеніи мускуловъ лица сквозили злобность, тупое презрѣніе къ жизни, бахвальство, животная похоть».

Эта гнусная и мучительно жалкая оргія кончается свальнымъ грѣхомъ и общимъ изнеможеніемъ, которому, впрочемъ, предшествуетъ страшная сцена — отголосокъ людоѣдской поры, пережитой многими безпризорными и оставившей свои слѣды.

«Впереди бѣжалъ толстобрюхенькій голоштанный парнишка лѣтъ восьми, глаза его вылѣзли на лобъ, онъ весь въ ужасѣ… За нимъ, настигая его, дикій, съ сатанинскимъ, перекосившимся въ страшной гримасѣ лицомъ, оголтѣлый хулиганъ. Въ его рукѣ что-то острое, сверкающее. Его раздувшійся отъ частыхъ понюшекъ кокаина носъ толстъ и сизъ, какъ баклажанъ… — А-га-га-га-га-га! — загоготалъ озвѣрѣвшій хулиганъ, свалилъ у костра поддавшагося мальчонку, чиркнулъ бритву по мякоти его ноги и съ хрипомъ впился губастымъ краснымъ ртомъ въ залившуюся кровью рану… Стали хулигана бить, съ яростью оттаскивать отъ жертвы прочь. Онъ отлягивался, трясъ головой, по звѣриному рычалъ». Его оттащили и стали бить. Онъ кувыркается подъ ударами, но его «окровавленный ротъ все еще жуетъ и чавкаетъ: — Мяса!.. Кость!.. — хрипитъ онъ. — Подлюги, мяса!» Ему бросили кусокъ сырого мяса, «тоть сгребъ сырятину и, потерявъ все человѣческое, сталъ алчно рвать ее звѣриными зубами, урча и взлаивая».

Вотъ этой сцены не переведутъ на иностранные языки тѣ негодяи, которые старательно преподносятъ западной публикѣ лживыя изображенія совѣтскихъ идиллій. Межъ тѣмъ — она даже не выдумана: Шишковъ дѣлаетъ къ ней примѣчаніе, что она «написана по факту, сообщенному вкратцѣ въ книгѣ «Къ трудовой коммунѣ» Г. Шахуньянца и Ф. Кроткова, изд. «Новая Москва», 1926 г., стр. 14».


Языкъ — безошибочный и неумолимый регистраторъ соціальныхъ явленій. Мнѣ случалось уже отмѣчать, какъ «блатной» жаргонъ советской шпаны легко усваивается въ рабочихъ кругахъ, въ партіи, въ комсомолѣ, въ студенчествѣ, даже въ литературѣ. На сей разъ наблюдаемъ обратное: въ лицѣ безпризорныхъ совѣтское дно воспринимаетъ рѣчевые навыки правительственныхъ круговъ. Конечно, такое усвоеніе надо отчасти отнести на счетъ дѣтской подражательности, игры. Надъ могилой Спирьки Полторы-ноги, Инженеръ Вошкинъ произноситъ рѣчь — ядовитѣйшую пародію на митинговыя и похоронныя рѣчи большевицкихъ ораторовъ:

— Мы! Очень даже шикарные! Граждане и гражданки! Хоронимъ. Нашего. Товарища. Спирьку. Спиридо Полторы-ноги. Который. Цѣликомъ и полностью. Въ сырой. Могилѣ. И онъ есть. Жертва. Революции. Это, товарищи. Терроръ. Засилье. Недорѣзанной. Буржуазіи. Лорды. Которые жирѣютъ. На нашихъ хлѣбахъ, товарищи. Мы, передовая молодежь. Клянемся. Вскрыть гнойникъ. И встать, какь одинъ. На защиту… Этой самой…. Какъ ее?.. Забылъ, товарищи…

Тутъ (и во многихъ подобныхъ случаяхъ, которыхъ не привожу) — явная игра. Но показательнѣе ея тѣ моменты, когда коммунистическій жаргонъ входитъ въ дѣловой обиходъ шпаны, причемъ ни натяжки, ни диссонанса не получается. Большевицкой терминологіей съ удобствомъ пользуются какъ разъ въ тѣхъ случаяхъ, когда за терминомъ лежитъ понятіе или обычай, заимствованное у большевиковъ. Воровское населеніе зовется «комуніей». Оно дѣлится на «районные коллективы», имѣющіе свой «центръ». Дѣла «выносятся на общее собраніе». Новичку даютъ воровскую кличку — его «октябрятъ». При этомъ онъ заполняетъ «анкетъ», а его имущество «икспирируется» и «регистрируется». Школа карманниковъ называется «фабзавучъ», и т. д. и т. д. Въ концѣ концовъ, оказывается, что шпанѣ удобно и нужно такое количество большевицкихъ навыковъ и эти навыки такъ легко усваиваются, что въ этомъ смыслѣ уже не пародіей, а правдой звучатъ ироническія слова Инженера Вошкина:

— Мы! Молодежь! Совѣцкая! Передовая!..


Замѣчательно, что перенимая большевицкіе навыки въ дурныхъ сторонахъ своей жалкой жизни, безпризорные остаются чужды большевизму во всѣхъ случаяхъ, когда подъ ихъ лохмотьями проявляется живая человѣческая душа (а проявляется она нерѣдко — и съ немалою прелестью).

Инженеръ Вошкинъ неспроста подшучиваетъ надъ большевиками: безпризорные ихъ не столько ненавидятъ, сколько презираютъ. Это презрѣніе Шишкову удалось показать на двухъ примѣрахъ, отлично построенныхъ: одинъ касается «идеологіи» большевиковъ, другой — ихъ «соціальнаго строительства».

Къ безпризорнымъ ходятъ комсомольцы — наставлять ихъ на путь истины. Эти невежественные и сытые совѣтскіе барчуки бесѣдуютъ съ безпризорными, какъ Вова изъ «Плодовъ Просвѣщенія» съ мужичками. Ихъ зовутъ чистоплюями. Религія служитъ, конечно, главною темою разговоровъ — и стоитъ послушать, съ какимъ презрительнымъ остроуміемъ отвѣчаютъ мальчишки совѣтскимъ философамъ, какъ заводятъ ихъ въ тупики, злятъ и высмѣиваютъ. Вотъ хотя бы отрывокъ такого діалога: комсомолецъ спрашиваетъ Фильку, видалъ ли онъ Бога.

— Нѣтъ, не видалъ, — отвѣтилъ Филька.

— А разъ не видалъ, значитъ Его и нѣтъ.

Филька засопѣлъ и спросилъ:

— А ты нашего Инженера Вошкина видалъ?

— Нѣтъ, — сказалъ молодой человѣкъ.

— Ну, значитъ, выходитъ Инженера Вошкина нѣту на свѣтѣ, а, промежду прочимъ, онъ бороду себѣ рисуетъ на мордѣ. Вотъ увидишь.

Отношеніе безпризорныхъ къ «соціальному строительству» показано на примѣрѣ дѣтдомовъ — пріютовъ для безпризорныхъ. Безпризорные весьма мѣтко критикуютъ эти бездарныя учрежденія, организаторовъ высмѣиваютъ, въ свое спасеніе при помощи большевиковъ не вѣрятъ, а къ питомцамъ дѣтдомовъ относятся съ ненавистыо, считая ихъ предателями, перебѣжчиками. Отношеніе къ этимъ питомцамъ (которыхъ зовутъ «красивыми») похоже на отношеніе совѣтскихъ гражданъ къ новоиспеченнымъ коммунистамъ. Зато и «красивые» боятся безпризорныхъ… Вообще въ тѣхъ мѣстахъ повѣсти, гдѣ ея герои соприкасаются съ властью, всякій разъ въ уменьшенномъ видѣ получается картина отношеній между самой Россіей и ея властью: презрѣніе и злоба съ одной стороны, страхъ и жестокость — съ другой. Тутъ произведеніе Шишкова, по мимо авторской воли и помимо цензуры (которая, видимо, хорошо поработала въ данномъ случаѣ) — перерастаетъ свой описательскій замыселъ. И недаромъ Амелька кричитъ комсомольцу, что большевики «отнимаютъ все».

— Что же мы отъ васъ отнимаемаъ?— спрашиваетъ комсомолецъ.

— Волю!

Отвѣтъ самый точный, глубокій и полный.

Владиславъ Ходасевичъ
Возрожденіе, №1899, 14 августа 1930.

Views: 31

Л. Любимовъ. На рубежѣ новой Европы. XI

Хорошій городъ Ровно! — Сплоченная русская организація. — Веселится ровенская пѣхота. — Въ автобусѣ. — Большевизмъ на кресахъ. — Луцкъ. — Воевода Юзевскій открываетъ свои карты. — Епископъ Желензакъ. — «А вдругъ всѣ православные станутъ уніатами».

Съ гиканьемъ, свистомъ несется извозчикъ, коляска подпрыгиваетъ по мостовой. Не по-русскому одѣтъ парень на козлахъ, фуражка, блестящія пуговицы… но чисто по-русски ругаетъ онъ лошадь и освѣдомляется у меня:

— Чай, давно не были въ Ровно?

— Никогда не бывалъ.

— Хорошій городъ, эхъ, хорошій! Паркъ, ресторація съ музыкой, гостиница — первый сортъ. Въ свое удовольствіе поживете.

— Что, не забыли здѣсь еще по-русски?

— Да какъ же здѣсь иначе-то говорить! Поляки развѣ всѣ эти?

Смотрю кругомъ — базаръ. «Всѣ эти» толпятся, спорятъ, насѣдаютъ другъ на друга. Долетаютъ обрывки фразъ. Ровненскіе евреи, т. е. большинство города — остались вѣрны имперскому языку, и, если употребляютъ другой, то жаргомъ, польскій же лишь въ случаѣ необходимости.


Хорошій городъ Ровно! Я въ «самой роскошной» гостиницѣ, на главной улицѣ — нѣкогда «Шоссейной», нынѣ не просто какъ-нибудь, а — «Третьяго мая». Проведенной воды нѣтъ и въ поминѣ. Умывальникъ съ какими-то странными приспособленіями, даже изумился въ первую минуту, съ непривычки — педаль нужно нажать, чтобы потекла вода.

А мостовая! Глубокую радость будитъ во мнѣ ровненская мостовая. Не видалъ я такой съ девятнадцатаго года. Вотъ ужъ дѣйствительно: «когда постранствуешь, воротишься домой…»

Лишь выйдешь за Шоссейную съ домами неуклюжими, средне-купеческаго типа, такъ сразу деревня — бѣлыя малолороссійскія хаты, огороды и черешни.

А Ровно разраслось, украсилось. Въ новомъ государствѣ, когда возможны еще были въ Польшѣ дѣла, Ровно даже начало становиться болышімъ торговымъ центромъ; населеніе чуть ли не учетверилось.

Разговариваю въ лавкахъ съ евреями, — пропитаны русской культурой. Не то чтобы ненавидѣли поляковъ, но въ общемъ не принимаютъ Польшу всерьезъ. И русскіе полиціймейстеры, и наши порядки, и россійскій государственный гербъ были вѣдь какъ-то солиднѣе…

Польскую рѣчь слышу только на вокзалѣ. И въ русскихъ областяхъ желѣзнодорожные служащіе исключительно поляки, вплоть до носильщиковъ: «польская пропаганда» для иностранцевъ.


Соборъ громоздкій, тяжелый, какъ и царь, его заложившій — временъ Александра III соборъ. Настоятель собора — одинъ изъ крупнѣйшихъ дѣятелей православія въ Польшѣ о. Рогальскій.

Въ саду собора сижу я съ известной въ Ровно благотворительницей И. Г. Прохоровой, предсѣдателемъ русскаго благотворительнаго общества б. тов. прокурора С. Я. Панченко и директоромъ русской гимназіи А. П. Юшкевичемъ. Совсѣмъ въ Россіи — соборъ, русскіе люди около него, не бѣженцы, а коренные, здѣшніе, и только рябятъ въ глазахъ нелѣпыя здѣсь польскія вывѣски.

Крѣпко сплочена русская организація въ Ровно. Велики уже ея достиженія. Русскій домъ построенъ на русскія средства. Въ Ровно — русская гимназія, лучшая въ Польшѣ, съ польскими правами, что уже совсѣмъ рѣдкость. Всего русскихъ гнмиазій въ Польшѣ семь: въ Варшавѣ, Вильно — 2, Луцкѣ, Ровно, Брестъ-Литовскѣ и Лунинцѣ. Всѣ содержатся на свой счетъ. Правительство даетъ субсидіи украинцамъ, бѣлоруссамъ, но не «россійскимъ».

Помѣщеніе гимназіи, великолѣпная библіотека, педагогическій персоналъ вызываютъ зависть у поляковъ и самостійцевъ. Одна изъ самыхъ трудныхъ миссій быть русскимъ преподавателемъ въ Польшѣ, мало кто справлялся съ ней. И невольно вспоминается мнѣ нынѣ живущій въ Парижѣ быйшій директоръ эмигрантской гимназіи въ Варшавѣ, блестящій преподаватель, столько воспитавшій для будущей Россіи учениковъ, Н. К. Штембергъ. Каждый годъ, вотъ уже семь лѣтъ, выпускаетъ русскихъ по духу воспитанниковъ русская гимназія въ Ровно.

Маленькая подробность — баломъ русской гимназіи начинается ровненскій сезонъ. Сколько русскихъ въ Ровнѣ – въ самомъ городѣ нѣтъ украинскаго засилья, — а всего лишь одинъ русскій представитель въ городскомъ совѣтѣ!


Что дѣлать въ Ровнѣ вечеромъ? — Разъ я въ «самой роскошной» гостиницѣ, пойду въ «самый роскошный» ресторанъ.

Настоящій русскій ресторанъ, не то что въ Парижѣ, лакеи — подлинные лакеи, швейцаръ — подлинный швейцаръ. Гремитъ оркестръ, здѣсь оказывается знаменитое въ Ровнѣ «кабарэ».

Смотрю, не налюбуюсь. Кутятъ гг. офицеры. Пьютъ водку, пиво, и снова водку — такъ легче и дешевле напиться. Хорошій кутежъ вовсю… Такъ кутить могутъ гг. офицеры лишь первые три-четыре дня мѣсяца — по 300 злотыхъ получаютъ младшіе изъ нихъ. Поэтому-то такъ мало польскихъ офицеровъ въ штатскомъ — форма дешевле.

Вотъ танцовщица, не очень молодая, не очень легковѣсная, вся въ блесткахъ. Гг. офицеры даже привстали. «Нехъ жіе!», «Нехъ жіе»!, — звякнулъ объ полъ стаканъ. Веселится ровненская пѣхота. Скучно вѣдь гг. офицерамъ въ Ровнѣ до одури.

Все измѣнилось — прошли война, революція, родилось новое государство, но такъ же пьютъ, такъ же живутъ въ Ровнѣ польскіе офицеры, какъ пили и жили герои купринскаго «Поединка».


Изъ Ровна въ Луцкъ идутъ автобусы. Шоссе сносное. Снова среди русскихъ лѣсовъ, полей. Но сами пригороды довольно однообразны. Черезъ каждую полуверсту казарма, надпись — такой-то стрѣлковый полкъ и усатый бюстъ маршала.

Въ автобусѣ дьяконъ и нѣсколько мужиковъ.

Дьяконъ споритъ съ мужиками.

— Не поляки вы, для поляка вы нуль, и не украинцы, украинцевъ тотъ же полякъ выдумалъ. Русскіе вы, помнить должны это денно и нощно.

Одинъ изъ мужиковъ:

— Вы это напрасно про украинцевъ. Вотъ коммунисты говорятъ, что попы за старый режимъ. Поляки, тѣ — буржуи, а украинцы стоятъ за народъ.


Обольшевичены ли в конецъ окраины польской республики? Трудно на это отвѣтить въ настоящее время. Пренебреженіе поляковъ къ русскому населенію будитъ у него озлобленіе, а т. к. полякъ для мужика — панъ, то его озлобленіе оборачивается противъ пановъ вообще. На національныхъ чувствахъ играютъ здѣсь большевики. Дѣйствуютъ «сельробы». Деревня украинизируется. Снуютъ большевицкіе агенты всюду, заявляютъ — «нѣтъ у насъ пановъ, нѣтъ притѣсненія», и такъ же, какъ Галичина, клокочутъ Полѣсье и Волынь. Совсѣмъ близко совѣтская граница, съ той стороны просасывается сюда коммунизмъ. И не на кого опереться русскимъ.

Непосильные налоги, кризисъ, недовольство, двуличіе польской политики, самостійники — дѣлаютъ свое дѣло.


Луцкъ нѣкогда славился изюмскими гусарами. Остались отъ нихъ лишь воспоминанія, трепетъ въ сердцахъ начинающихъ сѣдѣть луцкихъ обитательницъ, ресторанъ на главной улицѣ — онъ содержится бывшимъ изюмцемъ, да могилы двухъ-трехъ офицеровъ на кладбищѣ возлѣ собора.

Луцкъ нынѣ славится воеводой Юзевскимъ.

Воевода Юзевскій — человѣкъ будущаго, такимъ считаютъ его даже оппозиціонеры. Независимый, близкій къ Бартелю и въ то же время облеченный довѣріемъ «полковниковъ», честолюбивый, совсѣмъ еще молодой, ему еще нѣтъ сорока — ловкій, покладистый, но упорный. Знаменитъ на Волыни, какъ ярый украинизаторъ, зовутъ его въ Луцкѣ «украинскимъ батькой». Самъ фактъ, что «полковники» послали его на Волынь, вскрываетъ сущность ихъ русской политики.

Любопытна карьера Юзевскаго: два раза польскій министръ внутреннихъ дѣлъ, — подчеркиваю, польскій, потому, что нѣкогда, въ Винницѣ, онъ былъ товарищемъ министра внутреннихъ дѣлъ у Петлюры, — и страстный музыкантъ, окончившій въ Кіевѣ математическій факультетъ.

Зданіе воеводства, прежде въ немъ помѣщалась русская казенная мужская гимназія. Надъ воеводствомъ — купола православеаго собора, словно воеводство пристройка собора.

У воеводы важное совѣщаніе. Чуть ли не всѣхъ старостъ (уѣздныхъ начальниковъ) вызвалъ онъ въ Луцкъ. Сижу въ большой залѣ передъ кабинетомъ Юзевскаго, здѣсь же и старосты. Звонокъ — подходитъ секретарь, объявляетъ: «г. староста такой-то, къ воеводѣ». Староста старается сохранить равнодушное выраженіе, обдергивается, провѣряетъ прическу, секретарь распахиваетъ передъ нимъ двери.

Въ ожиданіи пріема гг. старосты разсказываютъ другъ другу анекдоты для «некурящихъ». Замѣчаю лишній разъ, поляки изъ русской Польши, когда говорятъ о чемъ -либо веселомъ, любятъ вставлять русскія выраженія, словно русскій языкъ связанъ у нихъ съ хорошей жизнью.

Вотъ одинъ изъ старостъ вызываетъ по телефону свой городъ, онъ пригласилъ коллегъ къ обѣду и заказываетъ меню. Раковъ требуетъ онъ. Очевидно его плохо слышатъ. «Раковъ, раковъ», кричитъ уже въ трубку староста.

Старосты кругомъ хохочутъ, хоромъ тоже начинаютъ кричать, по-русски: «Давайте раковъ, давайте раковъ!»

Важное совѣщаніе въ разгарѣ.


Я въ кабинетѣ воеводы. Пріятное лицо у г. Юзевскаго, любезенъ, онъ словно вотъ сейчасъ скажетъ мнѣ, что любитъ все русское. Проситъ меня говорить по-русски, но самъ будетъ говорить по-польски — забылъ, молъ, русскій языкъ. Неуклюжій тактическій пріемъ — всѣмъ извѣстіно, что Юзевскій прекрасно говоритъ по-русски, но Волынь не Варшава, не хватаетъ здѣсь у поляковъ самоувѣренности, нужно всячески подчеркивать принципъ польской государственности. Спрашиваю:

— Признаете ли вы, г. министръ, русское меньшинство?

Воевода хмурится. — Хотите — скажу да, хотите — нѣтъ. «Россійскіе» это вѣдь бывшіе чиновники, а населеніе украинское.

Очевидно, чтобы мысль его была вполнѣ мнѣ ясна, воевода вдругъ переходитъ на русскій языкъ!

— Ну скажите пожалуйста, — кто говоритъ здѣсь въ деревнѣ на великорусскомъ нарѣчіи?

— Великорусское нарѣчіе? — Извините меня, г. министръ, но этотъ терминъ я слышу впервые…

Воевода, снова по-польски:

— Ахъ, простите, не такъ хотѣлъ выразиться. Но вы же не можете отрицать — русское движеніе здѣсь слабое. Развѣ можно всерьезъ говорить объ P.Н.О.?

Быть можетъ и правъ отчасти воевода. Но вотъ лишь русскій дѣятель выдвинется, стараются его «ликвидировать». Способы разные. Напримѣръ, Кисловскій, помѣщикъ на Полѣсьи, лишь получилъ вліяніе, доказали подъ разными предлогами, что онъ не имѣетъ права на польскій паспортъ и перевели на положеніе эмигранта…

Соборъ православной церкви?… Воевода заявляетъ:

— Буду говорить цинично. Вы вѣдь знаете мою роль въ дѣлѣ подготовки собора. Соборъ для насъ желателенъ потому, что онъ разъ навсегда порветъ связь православной церкви съ Москвою.

Претензіи католиковъ на православные храмы?…. — Луцкій соборъ не отберутъ. Думай я, что отберутъ, не водилъ бы туда президента республики…. Всѣ эти споры окончатся миромъ.

Украинскій вопросъ?.. — Если будетъ самостійная Украина, — то не потому, что такъ хочетъ Польша. Исторія сложнѣе, — не правда ли?

Но посмотрите какъ здѣсь спокойно на Волыни (явный офиціальный оптимизмъ). Я смѣюсь, когда узнаю, что къ намъ пріѣхалъ московокій агитаторъ и соритъ деньгами по деревнямъ. Поймите, мы не боимся на Волыни никакой конкуренціи, ни большевицкой, ни украинской.

Г. воевода открылъ мнѣ свои карты. Да, не боятся поляки украинской конкуренціи, но боятся русской, поэтому уже лучше украинизировать всѣхъ. Но какой все-таки страхъ у поляковъ передъ Россіей!


Луцкъ залитъ солнцемъ. Городъ блеститъ, кажется яркимъ, какъ городъ юга. Блеститъ рѣка, блестятъ тяжелыя развалины замка.

Центръ украинства. Церковь св. Троицы захвачена украинцами, одна изъ рѣдкихъ церквей, гдѣ и литургія по-украински, по переводу тов. пред. предсоборнаго совѣщанія И. И. Огіенко. Этотъ переводъ даже поляки считаютъ нелѣпостыо. Г. Юзевскій заявилъ мнѣ:

«Украинскій переводъ литургіи требуетъ вдохновенія. А гадъ работой г. Огіенко можно только смѣяться…»

Часовня, копія Иверской, построилъ ее начальникъ пѣхотной дивизіи генералъ Панютинъ. Въ ней тоже засѣли самостійники. Но все же систематическая украинизація церкви — провалилась, поляки изыскиваютъ новыя пути.

На улицахъ вывѣски: «Украинцы — въ Канаду, по удешевленнымъ цѣнамъ, поѣзжайте туда и организуйтесь». Мечта о Канадѣ, о созданіи тамъ украинской арміи противъ Россіи, противъ Польши….

Пробовали было поляки организовать части изъ вѣрныхъ имъ петлюровцевъ, но петлюровцевъ почти нѣтъ, а есть — лишь враги Польши.


Луцкій епископъ Желензакъ, одинъ изъ самыхъ воюнственныхъ прелатовъ Польши. Клерикалъ старой школы.

— Помилуйте, — заявляетъ мнѣ, — зачѣмъ же вы говорите со мною по-польски? — Вѣдь мы на Волыни…

Пріемъ болѣе ловкій, чѣмъ у г. Юзевскаго.

Маленькаго роста, пожилой, съ блестящими глазами, страстный въ каждомъ словѣ, въ каждомъ движеніи.

Выкладываю ему все, что думаю объ искахъ католическихъ курій: что церкви если и были уніатскими, то содержаніе ихъ за сто лѣтъ больше стоило, чѣмъ сама постройка, что разъ все населеніе перешло въ православіе, значитъ, съ нимъ перешли и церкви и, наконецъ, что въ десяткахъ случаяхъ, будь требованія католиковъ удовлетворены, тысячи православныхъ лишились бы церкви и ею бы никто, кромѣ священника и сторожа, не пользовался, такъ какъ въ окрестностяхъ нѣтъ ни одного католика.

— Да, да, не буду съ вами спорить, хотя вы и не совсѣмъ правы, — быстро-быстро говоритъ епископъ. — Вѣдь церкви, которыя мы требуемъ, дѣлятся на бывшія латинскія и бывшія уніатскія. (Латинскихъ, какъ оказывается, не болѣе, однако, двадцати.) Латинскія должны быть возвращены — вѣдь это справедливо. А уніатскія останутся у православныхъ, пусть они не безпокоятся. Мы лишь потому возбудили процессы, что истекала десятилѣтняя давность. Не могли мы терять на нихъ право. А вдругъ православные обратно вернутся въ уніатство! Вотъ на этотъ случай мы и возбудили процессы.

Невѣроятныя слова. Дамокловъ мечъ надъ русскими церквами только потому… что вдругъ перейдутъ православные въ уніатство. Но какъ скромны теперь стали требованія католическихъ епископовъ! Видно, что «полковники» принажали, гдѣ слѣдуетъ…

Епископъ провожаетъ меня. Вдругъ голосъ его понижается, говоритъ проникновенно:

— Спасеніе въ единеніи церквей и вы, мой сынъ, должны это понять. 3апомните мои слова и всюду повторяйте.

Вы подходите, вѣрьте мнѣ, для нашей спасительной миссіи.

— Почему?

Видно епископъ счелъ бы за грѣхъ хотя бы одинъ разъ не подумать о прозелитизмѣ…

(Продолжение слѣдуетъ.)

Л. Любимовъ
Возрожденіе, №1908, 23 августа 1930.

Views: 28

А<лександръ> С<алтыковъ>. Каждый День. 4 сентября 1930

Если характеристика: ничего не забыли и ничему не научились — къ кому либо особенно приложима, то именно къ третьей эмиграціи. [1] Лишь отдѣльныя единицы ея не летятъ, — говоря словами Апухтинскихъ «Ночей безумныхъ», — «памятью жадною» къ прошлому и не ищуть въ немъ «невозможнаго отвѣта»… Третья эмиграція — почти всѣхъ оттѣнковъ — не можетъ оторваться отъ прошлаго и полна имъ.


Любопытный въ этомъ отношеніи документъ — книга невозвращенца Дмитріевскаго. Стиль, какъ извѣстно, — и есть человѣкъ. Такъ вотъ образецъ его стиля: «разсказать народу обо всемъ томъ, что вредно его интересамъ. что онъ непремѣнно долженъ знать; вызвать въ немъ презрѣніе и отвращеніе къ системѣ (большевицкой) и тѣмъ самымъ подготовить ея паденіе»… Авторъ пишетъ и, очевидно, чувствуетъ такъ — какъ писали и чувствовали шестьдесятъ лѣтъ тому назадъ…


Справедливо были отмѣчены (г-жей Кусковой) глубокая неинтересность, сугубая безжизненность этой книги. Но не во всемъ справедлива ея полемика съ авторомъ. Особенно старается она опорочить объективную истинность мотивовъ, побудившихъ его въ свое время примкнуть къ большевикамъ и заключавшихся въ томъ, что въ ихъ строѣ, по его тогдашнему мнѣнію, нашли «полное выраженіе — мечты и надежды русской революціонной интеллигенціи»…


Мяѣ кажется, что въ этомъ пунктѣ одновременно неправы и авторъ и критикъ. И вмѣстѣ съ тѣмъ оба они въ извѣстномъ (но разномъ) смыслѣ правы… Безспорно, что большевизмъ, какъ строй, не вполнѣ совпалъ — а кое въ чемъ и вовсе не совпалъ — съ революціонною интеллигентскою словесностью. Но все же онъ во многомъ совпалъ и съ нею, и, главное, онъ довольно точно выразилъ господствовавшіе въ теченіе десятковъ лѣтъ революціонные уклоны и настроенія. Революціонные — въ самомъ широкомъ смыслѣ… Сошлюсь на себя самого, на свои школьныя воспоминанія… Я учился въ исключительной, «привилегированной» (во всѣхъ смыслахъ, прежде всего — духовно-культурномъ) школѣ «Льва», т. е. Л. И. Поливанова. Но даже въ ней было двѣ струи: наряду со струей, пусть и весьма либеральной и «просвѣтительной», но все же традиціонно-іерархической струей духовныхъ и историческихъ цѣнностей (олицетворяемой самимъ «Львомъ»), — была у насъ и иная струя, шедшая извнѣ, изъ окружающей атмосферы. Это была струя всеобщаго упрощенія и опрощенія, по существу чисто большевицкая. Кое въ чемъ прикровенно, а кое въ чемъ и вполнѣ открыто, — это теченіе отвергало всю іерархію установленныхъ цѣнностей жизни. Такъ было въ нашей гимназіи. Что же было въ остальныхъ?.. Достаточно, впрочемъ, проглядѣть журналы того времени — и даже болѣе ранней эпохи — чтобы увидать, какъ большевизмъ перъ, въ теченіе десятковъ лѣтъ, на Россію, хотя онъ и не имѣлъ еще имени, чрезъ тысячи щелей, а порою даже — широкими дорогами.


Г-жа Кускова права, когда говоритъ, что большевицкую революцію сдѣлала «солдатеска». Но вѣдь и вообще революція сдѣлана ею… Въ этомъ пунктѣ критикъ повторяетъ ошибку, общую почти всѣмъ намъ. Всѣ мы вводимъ февральскія событія 1917 г. въ причинную связь съ «революціоннымъ движеніемъ» послѣднихъ десятилѣтій XIX вѣка. Но вѣдь такой связи, въ сущности, нѣтъ. Патентованные революціонеры, представлявшіе, вдобавокъ, послѣ 1906 года вполнѣ разбитую армію, вмѣшались въ безъ нихъ уже совершившуюся революцію. Ее сдѣлала стихія. Но стихія эта давно уже, десятками лѣтъ, наростала. И ея-то излученія мы уже сильно чувствовали, мальчиками, въ восьмидесятыхъ годахъ, — въ нашей «образцовой» Поливановской гимназіи.


Въ Дмитрівсскомъ нынѢ отзывается самая безплодная, самая безнадежная линія этой стихіи: народничество. Но эта линія есть вмѣстѣ съ тѣмъ и глубоко реакціонная. Не живую Россію будущаго, а мертвыя переживанія уходящаго прошлаго извергаетъ нынѣ большевизмъ — въ лицѣ господъ Дмитріевскихъ…

А<лександръ> С<алтыковъ>
Возрожденіе, №1920, 4 сентября 1930.

[1] Совѣтскихъ «невозвращенцевъ» 1930-х гг.

Views: 29

Надежда, чувство вины, искание чуда

Мы не раз уже говорили о христианстве и его отзвуках в расхристианивающемся мире. Поговорим о нем снова. Спросим себя: без чего оно немыслимо — говоря о чувствах, переживаниях, словом, психологически?

Я бы сказал, что христианство нельзя представить себе без трех вещей: без надежды, чувства вины, искания чуда.

1. Надежда

Если посмотреть на христианство со стороны, глазами «язычника», можно решить, что оно поклоняется, не в малой степени, гипостазированной Надежде-Терпению. Ведь как Афродита делится, согласно Платону, на Афродиту-Урани́ю и Афродиту-Пандемо́с, так и в надежде скрыты две возможности: Надежда-Терпение и Надежда-Победа. Одна смотрит в настоящее, другая в будущее. Терпение само по себе не подразумевает победы; мысль о перемене к лучшему оно откладывает на вечное «завтра».

Старая религия тоже знала Надежду  — греки как поэтический образ, римляне, сообразно своему характеру, как Надежду на Государство. Но это совсем другое. Неразрывная Надежда-Терпение — надежда, оторванная от исполнения, сроки которого настанут не здесь, не сейчас. В религии грека и римлянина было место Победе. Вообразить же у алтаря Победы христианина — невозможно. Здесь граница между добросовестно-христианским и внехристианским мышлением. [1]

Надежда, оторванная от Победы, означает, что ее упования всегда «там», не «здесь и сейчас». Для здесь и сейчас нет ни одобрения, ни хотя бы любопытства. Чтобы строить на земле, христианскому мировоззрению нужна римская прививка, Западу данная католичеством, а России — Романовыми. Об этом мы уже говорили выше.

С другой стороны, для творчества, особенно поэтического творчества — эта отчужденность от мира полезна. Чтобы творить, нужно в достаточной степени «выломиться» из жизни. Христианство с его «не здесь и не сейчас» как нельзя лучше способствует поэзии.

Свобода есть именно невовлеченность; гений — холодок отчуждения от действительности. Между творящей душой и миром всегда зазор: «лень», осенний болдинский день, неделание и уединение. Творец невовлечен в минуту творения. И обратно: всякий пляшущий с плясунами, пьющий с пьющими, отпускающий прибаутки «творец» слишком здесь, слишком сейчас, чтобы ждать от него чего-то настоящего. Зато последних и любит непросвещенный слушатель и читатель…

При этом созданный христианством склад души, т. е. его отпечаток на душевной жизни, — не то же самое, что внутреннее содержание библейской религии. Из ее внутреннего содержания не следует ни культуры, ни творчества, — а скорее нечто, напоминающее самых твердых форм ислам. А вот из опыта тишины, уединения, внимания в внутренней жизни личности, даваемого христианской жизнью, творчество и культура не то, чтобы вытекают — но они им питаются, помимо сухой, питательной, еще эллинами указанной беседы ума с самим собой. [2]

2. Вина и стыд

Оборотная сторона надежды — чувство вины. На этой струне христианство не устает играть. Оно обращается в человеке к ребенку, огорчившему строгого, но любимого родителя. Отсюда его щемящая интимность. Мелодия христианства — тонкая, берущая за душу мелодия вины. А поскольку виновны все, власть этой мелодии безгранична.

Однако нельзя сказать, что иго морального мировоззрения всегда тяжело. Покаянная поэзия, со всеми ее чудовищными преувеличениями, близка огорченной душе. Христианство подстерегает человека в минуту надлома и тут оказывается близким, домашним, выражающим именно его чувства. Другое дело, что жить в состоянии постоянного надлома, рыдания, сокрушения — никто не может. Осушив слезы, человек закрывает покаянный канон. Власть христианства есть, в своем роде, власть лирической поэзии — пока оно не предъявляет права на всего человека в каждый день его жизни. Тогда тирания морального мировоззрения становится нестерпимой: нельзя рыдать по расписанию и раскаиваться произвольно. Розанов говорил, что «блаженны плачущие» надо утаивать от детей и подростков и сообщать людям по достижении первой зрелости: тогда слова эти поразят. Но жизнь и зрелого человека не состоит из одних только сокрушений.

Говоря о вине, надо вспомнить и об огромной области «постыдного», в которую попадает важнейшая часть человеческой жизни. Действующие лица Ветхого Завета то и дело «познают» и «зачинают»; Давид влюбляется в Ионафана и всем об этом рассказывает… Потому один из героев Лескова и говорит о Библии, имея в виду Ветхий Завет: «Отъ нея страсть мечется». В Новом Завете все меняется. Взгляд на женщину — грех. Женитьба тоже грех; но не жениться еще хуже, т. к. неженатый будет «разжигаться». Счастливы скопцы, счастливы им подражающие, а если не можешь быть, как они — женись, чтобы угасить огонь пола. По меньшей мере своеобразное благословение брака.

Само понятие «клубнички», т. е. чего-то сладкого, но запретного, создано этическим мировоззрением; восстание этой «клубнички» мы и наблюдаем. «Въ содомѣ ли красота? — восклицает Достоевский. — Вѣрь, что въ содомѣ-то она и сидитъ для огромнаго большинства людей!» Этический взгляд на мир загоняет жизнь пола в Содом, а потом борется с подпольным влиянием этого Содома.

«Восстание пола» в наши дни — прямая расплата по давним счетам. К сожалению, это восстание не достигает цели, т. к. речь идет не о перемене мировоззрения, но о судорогах, вызванных желанием поступить назло и наперекор — словом, о подростковом бунте, которым всегда сопровождается выход из-под опеки христианства. На этих бунтующих подростках вины не больше, чем на тех, кто хотел их оставить вечными детьми. Станут ли вчера христианские народы взрослыми, потребуют ли иного взгляда на мир, более подходящего взрослым людям? Никто не знает.

По мере ослабления христианства, на место его вставало другое этическое, т. е. основанное на чувстве вины, мировоззрение — социализм. Мы не раз уже об этом говорили. Социализм есть настоящая религия христианского толка. Его смысл в насилии над человеческой личностью ради этических целей. Пусть не обманывает установившаяся в XIX веке связь социализма с марксизмом; это связь местная и временная. Марксизму ненавистна была личность, ее особность и предприимчивость; пафос этического мировоззрения может быть направлен и на другое. «Пророкам» (назовем этим словом всех поклонников этического мировоззрения) ненавистна всякая сила. Сила ведет к преступлению, говорят пророки, нужно создать общество слабых. Общество слабых, к сожалению, совершенно бессильно против любых злоупотреблений, против любой наглости, от кого бы она ни исходила — от новых тиранов или от африканских переселенцев. Сила не просто культурно плодотворна, она еще и сторожевая башня, охрана личности и свободы…

С левой идеей тесно связано, по сути дела — переплетается еще одно мировоззрение, которое можно назвать «историзмом». После того, как Гегель позволил Истории занять место христианского Бога, христианскому чувству вины нашлись новые формы. В исходах прошедших и происходящих событий историзм видит «суды Истории» и верит «в справедливость ее приговоров» (Ф. Зелинский).

«Историческое» мышление видит во всяком событии кару или награду, поэтому для него нет полутонов. Для историзма всё «закономерно» и «неизбежно». Всякая случайность, всякий срыв во время сложного, рискованного развития — «предрешены». Так создаются мифы о «неизбежности революции» и прочем в том же роде. Любое расположение событий провозглашается «неизбежно вытекающим» из предыдущего. Так звуки только что законченной симфонии могли бы верить в предопределенность своей встречи — а ведь могли бы расположиться  совершенно иначе.

На «все суды истории праведны» следует ответить: суды истории могут быть бессмысленны и злы. Особенно нам, русским, следует это помнить. Историческое развитие не есть накопление вины; прекращение этого развития (революции, катастрофы) — не «закономерный итог», не «кара», но только один из возможных исходов. Прошлое перестало быть не потому, что оно было «виновно и обречено», не потому, что оно было «дурно»; новое победило не потому, что оно было «хорошо». Старое и новое — вообще не моральные, не качественные определения.

3. Искание чуда

Одна из главных, если не главная христианская черта — искание чуда.

Само по себе желание чудесного — вероятно, общечеловеческое. Одни народы видят чудесное во всем, не прилагая усилий; от других оно дальше; и чем выше развитие «разума», т. е. чем суше и холоднее жизнь, тем больше жажда чудесного, доходящая до настоящей страсти. Чудо напоминает «просвещенным» народам о том, что под корой видимого мира скрыто невидимое.

С областью чудесного, в той или иной мере, соприкасаются все религии; но только христианство, думается, связало себя с этой областью неразрывно — до такой степени, что борьба революции с Церковью была в первую очередь борьбой против чуда. Чудо есть ось христианства — не католического, как думал Достоевский, а вообще. Победа над природой доставляет христианину удовольствие. [3] Желание чудес, страсть к ним — прямое следствие известных слов о горчичном зерне. Где вера, там чудо; где нет чуда (победы над природой) — нет и веры. Не случайно «новый порядок» одновременно развенчивал «церковные» чудеса и прославлял собственные победы над природой. Только так он мог переманить веру к себе на службу.

Христианство радуется, видя нарушение естественного порядка вещей. Эту его черту наследует и левая «вера» ­­­— социализм. В центре левой идеи — вера в то, что естественные отношения людей и вещей суть нечто такое, что должно быть преодолено. (Как можно видеть, Ницше в этом отношении — чистокровный христианин.)

Конечно, библейская религия не исчерпывается своим вкусом к «чудесному», но этот вкус в нем — определяющий. Мир, — говорит она, — управляется разумным хозяином, и управляется чудесным образом.  При этом нельзя отрицать: мистическое, то есть область скрытого смысла событий — поле деятельности любой религии. Кто не разгадывает тайного смысла событий собственной жизни, тот и не верует. Однако есть разница между мистическим (тайным) и чудесным.

Греки и римляне в качестве верующих людей кажутся беглому взгляду холодно-рассудочными, если не прямо безрелигиозными. Их вере недостает детскости, естественного для нас отношения к божественному. Люди древнего мира — взрослые перед своими богами. Нам эта взрослость кажется холодностью. Старая религия не требовала «верить» наперекор вероятности, не говорила о горчичном зерне и ввергающихся в воду горах.

Язычник знает, что боги могут не ответить, с этим ничего нельзя сделать; христианин думает иначе: это не Бог не ответил, а он, христианин, плохо верил. Христианство предельно напрягает человеческие силы, чтобы в конце сказать: ты недостоин. Можно даже сказать что сознание личного недостоинства — желаемое состояние христианина…

В отличие от язычника, христианина учат направлять ум и волю на невозможное. Если невозможного не случается — это его вина. Отсюда неизбывное искание чуда. Христианин — говоря упрощенно, — есть тот, кто верит в чудеса, и не просто «верит», но любовно ищет и находит их в повседневности.

Заметьте, что в древнем мире были почти неизвестны атеисты. Не потому, конечно, что греки и римляне были «невежественны» — но потому, что старая религия не требовала неистового напряжения веры. Христианство ставит Чудо на первое место; кто не верит в чудо, тот не христианин. «Чудо, тайна и авторитет», скажет Достоевский будто бы о католичестве, на самом деле — обо всем христианстве.

Когда современный автор, Честер Дж. Старр, говорит о языческих философах: они «пришли в мир, чтобы искать исключительно материальные, естественные причины  <явлений>», он выбирает не вполне правильные слова. Древние, скажем так, не считали, что мироздание управляется Вседержителем в чрезвычайном порядке; следовательно, для всех событий искали совокупности естественных причин. Сама противоположность между религией и «материализмом» выкованы христианством; материалист есть тот, кто не верит в чудеса, начиная с рождения от девы и далее по списку. Старая религия, как я уже сказал, не требовала постоянного напряжения веры — вплоть до смертельной ее битвы с рассудком. Для материализма не было оснований. [4]

Поэтому «материалист» в наши дни всегда борется не с Религией вообще, но с  одной из ее разновидностей — той, которая его создала. Мысль о том, что «чудесное» — не непременная принадлежность религии, а только черта одного из возможных ее пониманий, освобождает, но мало готовых этой свободой воспользоваться. [5]

…Вернемся к тому, с чего мы начали: к исканию чуда. После трезвого, рассудочного XIX столетия мир бросился в погоню за чудесами. Он искал их повсюду, кроме Церкви: в большевизме, национальном социализме и фашизме; в науке; в новых религиозных учениях; в книгах о жителях иных планет…

Наш большевизм, как некогда христианство, требовал чрезмерного напряжения способностей веры и надежды. От подданного «социалистического отечества» требовалось верить в невидимое и надеяться на небывалое. А «Партия» постоянно обещала чудеса, отличаясь от Церкви гораздо меньшей чудотворной способностью. В итоге — как христианство ковало тип материалиста, прививая неприятие чуда, так и новый порядок воспитывал тип циника. Почти вековое господство социализма воспитало в людях самый глубокий цинизм…

Поиск чудесного, однако, продолжается.

4. Заключение

Надежда, чувство вины, искание чуда. Эти чувства нельзя отнять от христианского мироощущения, не подточив его на корню. Их сочетание — одно из тех плодотворных сочетаний разнородных начал, которыми жива библейская религия. Вера язычников была верой взрослых. Христианство обратилось к ребенку. И оказалось, что тот, кто обратится к ребенку в человеке — сильнее всех. 

Для христианина Бог и судьба одно. Его вера — в первую очередь доверие к Богу. Тому, кто в судьбе видит самостоятельную силу — детское доверие нелегко. Христианство и тут обращается к внутреннему ребенку, чья способность радоваться, удивляться и доверять еще не ослаблена опытом жизни. Язычество — вера взрослых (насколько мы умеем такими быть).

Христианство застало мир в час упадка и сказало человеку: чадо, отвернись, пусть погибает! В этом его существо, а не в поддержке царств. Настоящий христианин равнодушен к миру. Пусть погибает! [6] Он весь — в своей душе, в своем внутреннем детстве.

Устойчивости христианства послужило и другое. Религия, основанная на Писании, более жизнеспособна, лучше сопротивляется времени, чем Писания не имеющая. Не потому, что scripta manent, а потому, что Писание поддается избирательному чтению. В избирательном чтении — тайна жизнеспособности и приспособляемости.

И конечно же, если бы христианство не заразило собой Старый мир, не было бы и его стремительного распространения среди молодых народов Европы. Ведь покоряла народы не столько христианская проповедь, сколько высшая греко-римская (язычниками созданная) культура. Эта культура дотянулась даже и до нашего времени — до самого края просвещенного мира, если уже не за край.

Тимофей Шерудило


[1] Точно так же и пушкинское «чтить самого себя» выносит его за пределы церковно мыслящих людей, поскольку добросовестный христианин себя чтить не может. См. многочисленные и совершенно верные высказывания Лескова. Например это, из «Фигуры»: «Я ни про какую благородную гордость ничего въ Евангеліи не встрѣчалъ, а читалъ про одну только гордость сатаны, которая противна Богу».

[2] Защитники христианства, кстати,  указывают часто на побочные его плоды, уверяя, что в зародыше — как горчичное зерно — те содержатся уже в Евангелии. Нет, не содержатся. А вот эллинство, и в немалой степени, в Евангелии присутствует. Эллинство пропитывает и поддерживает наш, европейский, умственный мир до сих пор, и на него, как я уже говорил, мы можем опереться даже теперь, когда мост, выстроенный церковью (непреднамеренно) между нами и эллинами, начинает трещать.

[3] Вообще пафос покорения природы — изначально христианский. Греко-римское язычество выразило когда-то иные отношения человека и природы: человек есть служитель, богами поставленный для того, чтобы природа пребывала в порядке. (Э. Р. Доддс: «видели в человеке божьего управителя, а в земном существовании некую разновидность службы (λειτουγία)».)

[4] Можно возразить, что есть ветвь христианства, вообще отказавшаяся от всего чудесного: протестантизм. Но по протестантам трудно судить о христианах. Они начали с возвращения к Ветхому Завету, чтоб не сказать — прямо к иудаизму, продолжили «прикровенным атеизмом», как говорил Достоевский; а закончили у нас на глазах откровенным безбожием («Каждый день я медитирую, молиться ведь всё равно некому» — германский богослов 20 века; памятно и недавнее дело пастора-атеиста, которого прихожане не смогли удалить из прихода, т. к. его «право на толкование божественного любым образом» защитила высшая церковная власть). Где-то в промежутке — прусское протестантство XVIII — XIX вв. с его религиозным почитанием Государства (принесшее немало добра нам, русским, через осевших в России немцев).

[5] Кстати о христианах и материалистах. Всякий отбор людей на основе их отношения к не­ко­торому вопросу (в нашем случае — чуду) отбирает людей одного и того же типа, но испытывающих разные чувства — от восторга до отвращения. Ярые противники дела — те же люди, которые при других обстоятельствах были бы его сторонниками. «Материалист» мог бы быть добрым отцом-настоятелем; из поклонников чуда делаются при случае верные, убежденные материалисты…

[6] Католицизм поэтому — не вполне христианство; в нем Евангелие если не побеждено, то дополнено Империей. Оттого он так обаятелен для русского человека. Мы видим в нем твердость, определенность, форму — которой нам так нехватает.

Views: 138

А<лександръ> С<алтыковъ>. Каждый День. 2 сентября 1930

Невѣроятная дребедень появилась на дняхъ въ «Танъ» — въ формѣ важной статьи о сепаратистскихъ стремленіяхъ Maлороссіи… въ наполеоновскую эпоху. Хорошій примѣръ того, какъ можно, работая надъ подлинными документами, — ничего въ нихъ не понять. Или примѣръ того, какъ авторы-украинисты, въ разсчетѣ на невѣжество и критическую безпомощность иностранцевъ, подсовываютъ имъ, въ измышленныхъ образахъ прошлаго, — свои современным политическія вожделѣнія.

Вопреки инсинуаціямъ автора, «проблемы инородческихъ національностей» вовсе не было въ Россіи — въ эпоху Александра I. Ея и не могло быть — уже въ силу самого строя Имперіи и основной ея психологіи. Историческая идея Имперіи — я не говорю объ ея извращеніи послѣднихъ десятилѣтій — именно и была идеей свободы и равенства всѣхъ входившихъ въ нее національностей и племенъ. Болѣе того: имѣя творческимъ принципомъ отрицаніе старой Москвы и борьбу съ нею, Имперія, т. е. остріе ея идеи, было, въ извѣстномъ смыслѣ, направлено — въ этомъ была большая внутренняя логика — противъ великорусскаго элемента. Этотъ элементъ вовсе не былъ въ ней «господствующимъ»… Вспомнимъ Ермолова, просившаго о «производствѣ въ нѣмцы». Или хотя бы — недавно опубликованные доклады Бенкендорфа, характеризующіе ту же психологію Имперіи…

Но это-то и вело къ тому, что всякаго рода стремленія къ обособленію чужеродныхъ, не-великорусскихъ, элементовъ были, въ имперской Россіи, — психологической невозможностью. Они были бы въ ней безпредметны. Поэтому-то, въ частности, не могло и быть — и действительно не было — въ имперскую эпоху никакого «украинскаго движенія». Малороссія принимала, напротивъ, самое активное, самое горячее, не за страхъ, а за совѣсть, участіе въ имперскомъ строительствѣ, совершенно не отдѣляя себя отъ Имперіи. Послѣдняя и была — въ очень значительной степени — созданіемъ именно Малороссіи.


Собранныя авторомъ данныя отнюдь не доказываютъ его тезиса. Эти данныя служатъ иллюстраціей лишь того, что Наполеонъ, готовясь къ войнѣ съ Россіей, имѣлъ въ ней эмиссаровъ. Онъ нащупывалъ слабыя стороны противника. Но результатъ этихъ нащупываній именно и показываетъ, что никакихъ сепаратистскихъ стремлений на Украинѣ тогда не было: онъ и не подумалъ итти на Москву черезъ Полтаву, какъ ему — иронически — посовѣтовалъ не кто другой, какъ русскій генералъ Балашовъ… И можно лишь улыбнуться, читая въ статьѣ г. Борщака — будто «украинское дворянство съ нетерпѣніеемъ ожидало прихода Наполеона»…


Были, безспорно, и въ Александровской Россіи слабые пункты. И ихъ-то — а никакъ не несуществовавшій тогда украинскій сепаратизмъ — одно время нащупывалъ Наполеонъ. Отчасти въ связи съ этимъ слабымъ пунктомъ — крѣпостнымъ правомъ — онъ и завязалъ (помнится, уже въ 1810 г.) сношенія съ московскими старообрядцами. Депутація отъ старообрядцевъ была имъ принята и въ Москвѣ. Но по зрѣломъ размышленіи онъ отказался отъ ставки на крѣпостное право, мелькавшей одно время у него въ мыслях, и не сдѣлалъ изъ похода на Москву освободительной войны. Онъ отчетливо понялъ то, чего упорно не хотятъ понять современные заядлые украинисты: что Poсciйская Имперія, пока она реально существовала, заключала въ себѣ что-то — что дѣлало ее несокрушимой. Несмотря на многіе ея слабые пункты и несовершенства, она несла въ себѣ нѣкій секретъ, чудо политическаго творчества. Этимъ секретомъ именно и была — своеобразная творческая концепція имперской націи какъ живого синтеза и функціи всѣхъ составляющихъ ее племенъ и народностей.

А<лександръ> С<алтыковъ>.
Возрожденіе, №1918, 2 сентября 1930.

Views: 29

А. Ренниковъ. О праздныхъ занятіяхъ

Вычиталъ въ газетахъ удивительное сообщение.

Профессоръ Лейденскаго университета Ситтеръ, какъ оказывается, вычислилъ радіусъ вселенной. Нашелъ центръ, нашелъ крайнюю точку на периферіи и опредѣлилъ, что разстояніе между ними равно слѣдующему числу миль:

9.500.000.000.000.000.000.000.000.

Не 8.500 съ добавочными нулями и не 10.500, сохрани Боже, а именно 9.500.

Словомъ, вселенная измѣрена точно, какъ въ аптекѣ.

Правда, вполнѣ вѣроятно, что послѣ 9.500 у почтеннаго лейденскаго профессора въ вычисленіяхъ остальныя цифры оказались вовсе не нулями, а какими-нибудь другими.

Напримѣръ, вышло не ровно 9.500.000.000.000.000.000.000,000, а предположимъ, 9.500.232.933.546.755.556.321.888.

Но, очевидно, пустяковый остатокъ 232.933.546.755,966,321.888 профессоръ отбросилъ какъ несущественный.

Такая бездѣлица вѣдь особой практической роли не играетъ, а общую картину значительно портитъ.

Кромѣ того, при подобномъ хаосѣ цифръ и всякіе вопросы могутъ возникнуть: почему, напримѣръ, 888 миль въ концѣ, а не 889? А почему не 888 съ половиной? А можетъ быть, еще пятнадцать метровъ упущено, если считать до самаго забора, за которымъ уже ничего нѣтъ?

Между прочимъ, всѣ мы, люди, воспитанные на традиціяхъ девятнаднатаго вѣка, начиная съ поэта Ленскаго и кончая профессоромъ И. А. Ильинымъ, привыкли въ вопросахъ о безконечности вселенной обязательно считаться съ Кантомъ.

Кантъ вѣдь дѣйствительно блестяще показалъ въ своей «Критикѣ чистаго разума», что научно-разсудочнымъ методомъ одинаково можно доказать какъ конечность вселенной, такъ и ея безконечность. Другими словами — ничего, въ сущности, не доказать.

Пытаясь разрѣшить такую проблему логически, человѣческій разсудокъ безнадежно запутывается въ антиноміи и потому долженъ честно ретироваться, уступивъ мѣсто вѣрѣ.

Однако двадцатый вѣкъ, нагло ведущій себя во всѣхъ областяхъ, послѣ расцвѣта идей Эйнштейна посягнулъ уже и на кантовскія твердыни.

Эйнштейну, конечно, честь и слава, пока онъ находится въ области отвлеченныхъ понятій. Напримѣръ, съ тѣмъ, будто всякое тѣло въ зависимости отъ скорости укорачивается въ направленіи своего движенія, мы, простые смертные, спорить не будемъ.

Пусть укорачивается.

И съ тѣмъ, что все въ мірѣ относительно, даже само ученіе Эйнштейна, тоже спорить не надо.

Но идеи о предѣльной скорости, послѣ которой матерія исчезаетъ, или мысль о конечности самой вселенной — это уже слишкомъ. Это не эволюція, а полная революція, которая естественно должна имѣть и свою реакцію и свою реставрацію.

Вотъ выступленіе профессора Ситтера какъ разъ и есть яркій показатель того, куда увлекаютъ ученыхъ модные взгляды Эйнштейна.

Вѣдь противъ конечности вселенной говоритъ не только Кантъ, не только кантіанцы, но и все наше общечеловѣческое міроощущеніе, весь нашъ «практическій» разумъ. Представить себѣ, будто гдѣ-то есть периферія, за которой все абсолютно кончается, даже пустое пространство, это никакъ не укалывается въ нашемъ сознаніи.

Другое дѣло, вычислить радіусъ галактической системы — поперечникъ млечнаго пути. Эта цифра уже приблизительно определена въ годахъ прохожденія свѣтового луча и можетъ разсматриваться какъ серьезное научное достиженіе. Можно вычислять какія угодно другія реальныя разстоянія, какъ бы велики они ни были. Отъ одной звѣздной системы до другой, отъ однихъ туманностей или звѣздныхъ скопленій до другихъ…

Но отъ центра міра до конца…

Лапласъ образно, въ свое время, опредѣлилъ вселенную, какъ «кругъ, центръ котораго повсюду, а окружности — нигдѣ»

Однако, въ угоду Эйнштейну нынѣшніе астрономы начинаютъ уже зарываться и ставитъ себя въ щекотливое положеніе.

Какъ простымъ здравомыслящимъ людямъ, такъ и людямъ прошедшимъ хорошую философскую школу, всѣмъ очень интересно было бы узнать у профессора Ситтера: гдѣ именно онъ нашелъ центръ вселенной и гдѣ для опредѣленія ея границъ воздвигъ частоколъ.

Любопытно было бы хоть однимъ глазкомъ заглянуть въ щель этого заборчика и посмотрѣть: что же тамъ, дальше?

Ну, небесныхъ тѣлъ нѣтъ, предположимъ. Движенія нѣтъ. Свѣтовыхъ и прочихъ колебаній тоже. Однако что-то, нѣчто, все-таки должно быть?

Если стѣна, напримѣръ, то тѣмъ лучше: значитъ за стѣной самое интересное и начинается.

Если же стѣны нѣтъ, а гладко и ровно, то, очевидно, пустое пространство? Но пространство, однако?

«Наука имѣетъ много гитикъ» — говаривалъ одинъ мой пріятель, показывая фокусъ на картахъ. «Жизнь коротка, наука безконечна», говаривали древніе римляне.

И при такомъ положеніи солидному лейденскому профессору тратить драгоцѣнное время на радіусъ вселенной да на периферію… Это обидно.

Если астроному нездоровится, лучше просто поставить себѣ лейденскую банку, пролежать сколько нужно въ кровати… И затѣмъ, выздоровѣвъ, приняться за обычныя занятія.

А 9.500.000.000.000.000.000.000.000 перечеркнуть, снять со стола и бросить въ корзину.

А. Ренниковъ
Возрожденіе, №1910, 25 августа 1930.

Views: 25

Л. Любимовъ. На рубежѣ новой Европы. X

На своей землѣ. — Хитритъ ли мой кучеръ? — Почаевъ. — Единственная гостиница. — Почаевская лавра. — Архимандритъ Дамаскинъ. — Охраненные отъ большевиковъ.

Это случилось неожиданно, но какъ-то такъ естественно, что въ первую минуту я даже и не понялъ ничего. Нo теперь, когда вспоминаю, это кажется мнѣ сказочнымъ несбыточнымъ сномъ.

Я выѣхалъ изъ Львова съ разсвѣтомъ, покидалъ «Малопольшу», самостійниковъ, графа Шептицкаго и Россіи вѣрныхъ галичанъ — ѣхалъ на Волынь. Какъ ни тщился я побороть сонъ, читая украинскую газету, одну изъ чуть ли не двадцати, выходящихъ во Львовѣ, ничего не вышло.

И вдругъ крикъ кондуктора разбудилъ меня.

— «Рудня Почаевска!»

Только успѣлъ я вскочить, стащить вещи, спрыгнуть съ поѣзда. И уже сзади бѣгущіе вагоны, а передо мной жалкій полустанокъ и группа русскихъ мужиковъ. Словно спалъ я не нѣсколько часовъ, а десятилѣтіе.

Сонъ кончился. Я спросилъ, по-русски, не колеблясь, — потому что въ глазахъ, которые смотрѣли на меня, я узналъ свою родину:

— Какъ проѣхать въ Почаевскую Лавру?

— Въ Лавру? — Мигомъ свезу!

— Чего брешешь, барина на тарантасѣ твоемъ негодномъ хочешь трясти… Бричка у меня рессорная.

Вотъ несетъ мои вещи здоровенный румяный мужикъ, вотъ вышли за полустанокъ — церковь деревянная съ синей маковкой, море ржи и горизонт кругомъ. Только тогда пробудился я по-настоящему и испыталъ щемящее волненіе.

Я стою около брички, грязной, ветхой — продырявлено сидѣнье и торчитъ солома. Взлѣзаетъ извозчикъ, чахлыя клячи — кажется не сдвинутся съ мѣста. Я стою и смотрю на эту церковь, на эту рожь и на этотъ просторъ, я — эмигрантъ, пріѣхавшій изъ Парижа. И вдругъ чувствую, явственно, увѣренно — я здѣсь у себя, на своей землѣ, среди своего народа, здѣсь я имѣю право неоспоримое говорить, что думаю, что хочу, говорить со всякимъ по-русски, въ свою очередь смотрѣть свысока на пришлаго чужеземца.

По ухабистой дорогѣ, о которой и въ кошмарѣ не снилось парижскому автомобилисту, черезъ убогія деревни съ соломой крытыми хатами, мимо бабъ, полощущихъ бѣлье въ прудахъ, мимо скрипучихъ телѣгъ, мимо мужиковъ, снимающихъ шапки — ѣдемъ мы три часа, двадцать пять верстъ, отъ видѣнія къ видѣнію, въ странномъ невѣроятномъ царствѣ.

— Ннно! Ннно! — кричитъ извозчикъ. Клячи тащатся, хлюпаютъ въ лужахъ, а кругомъ рожь въ василькахъ.


— Что, обижаютъ поляки?

Мужикъ оборачивается, зачѣмъ-то даже лошадей останавливаетъ.

— Не то, чтобъ обижаютъ, а такъ бы сказалъ — полякъ больше собаку любитъ, чѣмъ русскаго человѣка…

Онъ принимается ругать «осадниковъ», польскихъ солдатъ, посаженныхъ на русскую землю, всякими льготами надѣленныхъ, для полонизаціи края.

— Вотъ гдѣ живетъ проклятый, — ткнувъ кнутомъ на крѣпкій новый домикъ говоритъ извозчикъ. — Его табачная лавка и коровы его, какъ кто обзаведется хорошо, значитъ «осадникъ», а мы хуже скота и земли нѣтъ, хозяйства не заведешь никакого. Откуда денегъ взять?

Прошла баба — кувшинъ у нея подъ рукой: земляника. Зарумянилась:

— Купите…

Мой кучеръ смѣется, по-малорусски перешучивается съ ней. Лицо бабы становится совсѣмъ краснымъ. Молодая, свѣжая, быстро, быстро лопочетъ — и какъ дешева земляника, и какъ долго собирала, и какъ рада, что пріѣзжій гость ея земляники откушаетъ. За злотый (меньше 3 фр.) беру огромный кувшинъ и ѣдимъ мы ягоды, кучеръ и я, всю дорогу.

— Всѣ здѣсь по-русски говорятъ, — заявляетъ кучеръ, — вотъ молодые, тѣ ужъ не знаютъ, не велѣно по-русски въ школахъ учить…

Говоримъ про большевиковъ, про «щирыхъ украинцевъ», выпытываю, понимаетъ ли онъ, что — русскій, такой же вотъ какъ и я. Кучеръ ругаетъ большевиковъ, ругаетъ украинцевъ и вдругъ съ жаромъ начинаетъ славить «старый режимъ».

Что-то словно полоснуло меня.

Да, русскій этотъ кучеръ — на его улыбку, на глаза достаточно взглянуть, чтобы это понять. Но вотъ ощущаю, говори я обратное, онъ также поддакивалъ бы мнѣ. Но безусловно, ощущаю я также, искрененъ онъ, когда ругаетъ поляковъ, — ближе ему я, чѣмъ «осадникъ»

— Нашъ баринъ вы, — говоритъ онъ, — прітно и подвезти.

Хитритъ онъ со мной, ждетъ на водку? Можетъ и хитритъ, но въ его глазахъ не одна только хитрость.

Перекрикивается съ прохожими мужиками. Малорусскій языкъ на Волыни, — но что общаго между этимъ языкомъ и тѣмъ, на которомъ написаны украинскія газеты, которыя я читалъ въ поѣздѣ?

Сосновый лѣсъ, между двухъ дорогъ — цоколъ.

— Царь проѣзжалъ, — говоритъ кучеръ, — здѣсь останавливался, вотъ поставили памятникъ, а поляки все стерли, что было написано.


Вдали, надъ зеленымъ холмомъ, бѣлыя глыбы, купола синіе, золотые, высокая колокольня, — лавра, величайшая святыня Западной Руси.

Подъ гору въѣзжаемъ въ Почаевъ. Еврейское мѣстечко и смотрятъ на насъ еврейскія лица, но не въ лапсердакахъ, здѣсь евреи, какъ въ Польшѣ.

Гостиница. Пожилой архимандритъ, управляюшій, встрѣчаетъ меня, велитъ дать лучшую комнату — я изъ Парижа…

Но въ лучшей комнатѣ ни воды, ни полотенца. Долго ищутъ полотенце по всей гостиницѣ.

Единственная эта гостиница въ Почаевѣ, убогая, хмурая, а въ лавру въ великіе праздники приходитъ до 15.0000 богомольцевъ — ночуютъ у крестьянъ или въ полѣ.

Боже, какъ все это отлично отъ святынь католичества, отъ Лурда, отъ Лизье! Безвкусью ихъ, шаблону, фальши, нечего подражать. Но все же, какъ-то невѣроятно, что вокругъ знаменитой, громадной лавры — это глухое мѣстечко, къ которому доступъ лишь на бричкѣ или на автобусѣ изъ Кременца.


Я въ лаврѣ. Цѣлый города храмовъ, колоколенъ, куполовъ – рококо и подражаніе старому русскому стилю. На большихъ мощеныхъ дворахъ монахи старыхъ въ поношенныхъ рясахъ. Длинные корридоры. Вотъ проходятъ они неслышной, быстрой поступью. Какое-то тягостное гнетущее впечатлѣніе, — стѣны облупливаются, неустроено все, ветхо. Въ огромныхъ храмахъ блещущіе богатствомъ иконостасы, серебромъ отдѣланные престолы говорятъ о быломъ величіи. Тягостно смотрѣть на казенную живопись, лишенную пышнаго нѣкогда окруженія: поблекли краски, давно не чищено серебро.

По храмамъ я хожу съ монахомъ. Онъ совсѣмъ маленькій, услужливый, все объясняетъ и все жалуется на тяжкія времена. Вотъ и чудотворная икона, вотъ и пещерная церковь, гдѣ мощи преподобнаго Іова, игумена и чудотворца почаевскаго, вотъ и цѣльбоносная стопа Богородицы — святыни, слава которыхъ обошла все православіе, передъ которыми, вѣка и вѣка, каждый годъ сотни тысячъ людей склоняли колѣна. Гулки храмы и просторны своды — самодержцы всероссійскіе бывали здѣсь, величественные митрополиты служили передъ алтарями и со всей Руси приходи сюда за успокоеніемъ, за исцѣленіемъ, за счастьемъ. Словно злой вѣтеръ пронесся по лаврѣ и изсушилъ ее. Здѣсь были австрійцы въ годы войны, здѣсь были большевики, поляки посягаютъ на святыню, почаевскихъ храмовъ судомъ требуютъ католики, украинцы подкапываются подъ нихъ — потому что русскіе, — высшіе іерархи православія. Стоитъ, пронизываемая злыми вѣтрами, Почаевская лавра и ждетъ лучшихъ дней и новаго величія.

Электрическая станція лавры питаетъ весь Почаевъ, иконописная мастерская поставляетъ иконы на всю православную Польшу, сотни тысячъ людей приноситъ сюда свои дары, тысячью десятинъ владѣетъ лавра, — т. е. не совсѣмъ владѣетъ, земля дана на «представительство» настоятелю лавры, варшавскому митрополиту. Но гдѣ-же больница лавры, въ которой могли бы лечиться всѣ окрестные обитатели, гдѣ просвѣтительская ея дѣятельность, гдѣ сіяніе православія, которое должно исходить отъ нея на всю Волынь?

Налоги обременяютъ лавру, нѣтъ больше власти, которая осыпала ее своими щедротами, а доходы ея тысячами и тысячами идутъ въ Варшаву въ синодъ — такъ желаетъ ея настоятель митрополитъ всея Польши Діонисій.


Прямыхъ ущемленій нѣтъ православію со стороны поляковъ. Но православные монастыри не имѣютъ права открывать школы, священники не имѣютъ права преподавать русскій языкъ, даже Законъ Божій должны преподавать по-украински, и тѣснятъ ихъ, если по-русски говорятъ проповѣдь. Нѣтъ въ школьныхъ программахъ ни церковно-славянскаго языка, ни церковно-славянскаго пѣнія. Двадцать милліоновъ католиковъ въ Польшѣ — двадцати милліонамъ злотыхъ равняется правительственный бюджетъ католическмхъ приходовъ. Пять милліоновъ православныхъ въ Польшѣ — всего лишь полутора милліона достигаетъ правительственный православный бюджетъ.

Семинарія въ Кременцѣ украинизирована, а украинскихъ церковныхъ книгъ не существустъ. Преподаютъ профессора по собственнымъ запискамъ, переводя тутъ же на лекціи русскій текстъ на украинскій. А въ варшавскомъ богословскомъ факультетѣ все преподаваніе по-польски, и только проф. Арсеньеву разрѣшили читать по-русски.


Помощи лавра ниоткуда не ждетъ.

Что можетъ сказать почтеннѣйшій, благочестивый и дѣятельный ея настоятель, намѣстникъ митрополита, архимандритъ Дамаскинъ?

— Статутъ необходимъ, — говоритъ онъ, — и необходима надежда, ибо безъ надежды что бы мы дѣлали?

Статутъ долженъ дать соборъ. Сколько на этотъ соборъ возлагаютъ надеждъ и сколько уже русскихъ увѣрено заранѣе, что не можетъ онъ при нынѣшнемъ положеніи исполнить своей миссіи!

Вспоминаю слова одного священника:

— Руководители православной церкви въ Польшѣ оказались какъ бы на оторванной льдинѣ, по случайному признаку собравшіеся, они ничѣмъ не объединены, привыкшіе къ вѣковой зависимости отъ государства, они не въ силахъ выдержать упавшее на нихъ бремя, разрѣшить одну изъ труднѣйшихъ задать въ исторіи православныхъ.


О. намѣстникъ благословляетъ меня, привѣтливо улыбается на прощанье. Красиво, мужественно лицо архимандрита и какъ хороша здѣсь передъ образами его высокая фигура въ бѣлой рясѣ.

Чудный, великолепный видъ съ лавры, вся равнина подъ ногами — церкви, деревни, поля, Россія развертывается передо мной.

Выхожу изъ лавры, прохожу мимо лавокъ, гдѣ торгуютъ образами и «святыми воспоминаніями», иду черезъ мѣстечко,гдѣ мѣщаночки на скамейкахъ передъ домами выслушиваютъ комплименты мѣстныхъ телеграфистовъ. Иду въ скитъ, за двѣ версты отъ Почаева.

Тиха жизнь въ скиту, монахи и пчелы. Монахи простые совсѣмъ, тѣ же крестьяне, говоръ у нихъ полумалорусскій.

Пожить бы здѣсь съ ними нѣсколько дней, пріобщиться русскаго воздуха, русской земли…

Иду обратно. Впереди купола лавры, сзади маковка скита, рожь, извилистая дорога, гдѣ-то слышится протяжное, грустное пѣніе. Темнѣетъ, звонятъ колокола, гулъ ихъ прокатывается по ржи, по полямъ, вотъ прошелъ съ косой за плечами мужикъ въ картузѣ, вотъ ѣдетъ навстрѣчу телѣга и приковываетъ мой взоръ, на мигъ все кругомъ застилая, красный платокъ и подъ нимъ курносое круглое лицо…

Здѣсь территорія польской республики. Кусокъ русской земли, охраненный отъ большевиковъ.

(Продолженіе слѣдуетъ.)

Л. Любимовъ.
Возрожденіе, №1904, 19 августа 1930.

Views: 28

W. «Украинская Нива» о «Возрожденіи». От нашего варшавскаго корреспондента

Выходящая въ Луцкѣ «Украинская Нива», органъ волынскихъ петлюровцевъ, посвятила большую статью напечатаннымъ въ «Возрожденіи» статьямъ П. Я. Рысса о русско-польскихъ отношеніяхъ. Называя «Возрожденіе» парижскимъ «органомъ россійскихъ эмигрантовъ непредрѣшенческаго толка»», луцкая газета указываетъ на необычайную съ ея точки зрѣнія симптоматичность статей П. Я. Рысса. «Украинская Нива» съ удовольствіемъ отмѣчаетъ, что польская печать «дала надлежащую оцѣнку этому позорному выступленію», однако по словамъ луцкаго петлюровскаго органа «украинцы не могутъ обойти молчаніемъ выходку республиканско-монархическаго публициста, тѣмъ болѣе, что вопросы, которые онъ затронулъ, касаются въ первую очередь не столько Польши и Россіи, сколько будущей великой Украины».

Приводя цитаты изъ статей П. Я. Рысса и подчеркивая въ этихъ цитатахъ мнѣніе автора о томъ, что національная Россія въ теченіе многихъ лѣтъ вынуждена будетъ вести миролюбивую политику и что союзъ между Польшей и Украиной не будетъ въ состояніи противостоять союзу между Россіей и Германіей, если бы такіе союзы возникли, «Украинская Нива» видитъ въ этихъ заявленіяхъ П. Я. Рысса «всѣ элементы обыкновенной политической провокаціи», на томъ основаніи, что союзъ между Германіей и СССР является реальнымъ политическимъ фактомъ и что, по словамъ П. Я. Рысса, національная Россія не можетъ якобы пересмотрѣть и измѣнить основныя линіи своей внѣшней политики.

Истолковавъ такимъ образомъ мысль П. Я. Рысса, луцкая петлюровская газета выражаетъ мнѣніе, что статьи «Возрожденія» могутъ быть инспирированы «германской идеей реванша» (?).

«Вполнѣ кристаллизированной провокаціей», свидѣтельствующей о «страшной кровавой ненависти, живущей въ душѣ каждаго москаля противъ всего украинскаго», газета считаетъ заявленія П. Я. Рысса объ опасности, которую можетъ представить для Польши возникновеніе украинской ирреденты на польской территоріи. По мнѣнію «Украинской Нивы» русская публицистика, для того, чтобы «помѣшать возможности возникновенія независимой Украины» уже сейчасъ «начинаетъ распространять отраву взаимнаго недовѣрія между будущей Украиной и Польшей, пользуясь грязными методами устрашенія и провокаціи, грязной системой отравленія братскихъ душъ сосѣднихъ народовъ». Приписывая П. Я. Рыссу «евразійскую психологію» и «истинно русскую душу», деформированную «столѣтней практикой всеpoссійскаго застѣнка», луцкая газета обвиняетъ его въ желаніи возвести въ политическій принципъ насиліе сильнаго надъ слабымъ.

Съ нѣкоторой тревогой газета указываетъ, что статьи, напечатанныя въ «Возрожденіи», не являются «самостоятельнымъ и обособленнымъ выступленіемъ, отвѣтственность за которое несетъ ихъ авторъ». Аналогичныя статьи появляются, по словамъ газеты, во «всѣхъ безъ исключенія органахъ русской зарубежной печати», что свидѣтельствуетъ о широкой кампаніи русской эмиграціи противъ возможности заключения польско-украинскаго союза. Въ доказательство украинская газета ссылается на статьи покойнаго Д. С. Пасманика и здравствующаго А. С. Домбровскаго въ варшавской «За Свободу». На основаніи этихъ статей «Украинская Нива» заявляетъ, что «кампанія русской печати открываетъ глаза, расчищаетъ поле для украинскаго политическаго обстрѣла москалей, даетъ возможность констатировать, что отношеніе украинцевъ къ Россіи или къ будущей Московіи можетъ быть основано лишь на одномъ методѣ дѣйствій: на тактикѣ глубокаго недовѣрія и упорной, жестокой борьбы». По отношенію къ Россіи дореволюціонной, къ СССР и къ будущей національной Россіи петлюровцы считаютъ предрѣшенной необходимость «кровавой борьбы за право на собственное самостоятельное существованіе, за право на жизнь въ собственномъ свободномъ государствѣ». Въ тактикѣ петлюровцевъ, по словамъ газеты, значительное мѣсто должна занимать забота о «будущихъ государственныхъ международныхъ связяхъ Украины», въ первую очередь — забота о союзѣ съ Польшей.

«Москали не ошибаются, — пишетъ газета, — когда направлять свои первыя отравленныя стрѣлы въ этомъ именно направленіи».

W.
Возрожденіе, №1900, 15 августа 1930.

Views: 23