Не даромъ изъ духа противорѣчія я всегда относился доброжелательно ко всякаго рода суевѣріямъ.
Девятнадцатый вѣкъ, вскормившій и вспоившій наше поколѣніе своими научными взглядами, казался мнѣ ужъ слишкомъ высокомѣрнымъ и чопорнымъ.
Мистики — никакой. Астрологія — бредъ. Алхимія — чепуха. Спиритизмъ — ерунда. Народныя повѣрія — сказки.
Ученый девятнадцатаго вѣка былъ похожъ на умничающаго гимназиста, начитавшагося Спенсера и относившаго все, что внѣ его пониманія, къ сферѣ агностицизма. Съ точки зрѣнія Дарвина и Ламарка каждое жизненное явленіе — обязательно приспособленіе. Съ точки зрѣнія Лавуазье каждая частица матеріи обязательно неуничтожима. Съ точки зрѣнія старика Гюйгенса все разнообразіе въ мірѣ — обязательно эфиръ и его колебанія.
Такъ все тогда казалось стройно и прочно, что свѣжему человѣку некуда было податься.
Совсѣмъ не то нынѣшній двадцатый вѣкъ, смѣлый, дерзкій, не брезгающій въ научной области ничѣмъ, даже гадалками. Алхимія возстанавливается. Астрологія получаетъ базисъ. Спиритизмъ стучится въ двери академій. Матерія не вѣчна. Колебанія эфира дрогнули.
И даже простая деревенская баба и та по мѣрѣ силъ можетъ теперь сдѣлать соотвѣтственный вкладъ въ науку:
Заговариваніемъ крови.
Сглазомъ.
Заклинаніями.
Пусть не подумаетъ ни на минуту читатель, что цѣль этихъ строкъ — вызвать недовѣріе къ описаннымъ у насъ въ газетѣ опытамъ американскаго бактеріолога профессора Рана о губительномъ вліяніи «дурного глаза» на живыя клѣтки. Наоборотъ. Меня именно всегда удивляло: почему наука прошлаго вѣка интересовалась исключительно высокими отвлеченностями, а обыденной жизни гнушалась?
Особенно жизни деревенской? На чистомъ воздухѣ?
О томъ, что глазъ не только видитъ, но и дѣйствуетъ на разстояніи, испоконъ вѣковъ всѣмъ извѣстно, кромѣ ученыхъ. Почему, въ самомъ дѣлѣ, нѣкоторыя змѣи завораживаютъ птицъ, парализуя ихъ волю? Почему интересная дама однимъ взглядомъ можетъ превратить умнаго мужчину въ болвана? Почему спящій просыпается, когда на него пристально смотритъ другъ, пришедшій просить взаймы? Почему считается неприличнымъ внимательно долго смотрѣть на сосѣда въ метро, даже не трогая его руками?
Если зрѣніе — только простое воспріятіе колебаній эфира, то обижаться долженъ тотъ, который смотритъ, а никакъ не тотъ, на котораго смотрятъ.
Спящій тоже… Почему онъ просыпается, а не пріятель его засыпаетъ?
И, наконецъ, красавица. Какъ можетъ по теоріи Гюйгенса интересная женщина обжечь взглядомъ мужчину, если свѣтовые лучи отъ нея идутъ по тѣмъ же точно законамъ, по какимъ мчатся они соско ростыо 300 тысячъ километровъ въ секунду отъ ея престарѣлой мамаши?
Нѣтъ сомнѣнія, Ранъ правъ: глазъ самъ излучаетъ энергію. Руки тоже. Но если такъ, то наука не должна останавливаться на одномъ «дурномъ глазѣ» и «тяжелой рукѣ», а обязана идти дальше, изслѣдовать всѣ таинственныя излученія человѣка и животныхъ во всей совокупности.
Наше слово, напримѣръ. Вызываетъ ли оно звуковыми колебаніями только извѣстныя ассоціаціи въ чужомъ мозгу, или же дѣйствуетъ, помимо того, телепатически?
Можетъ быть дѣти потому и научаются говорить?
Можетъ быть, заговариваніе крови такъ и происходить, минуя мозгъ больного, непосредственнымъ дѣйствіемъ на организмъ?
Не даромъ вѣдь кромѣ «дурного глаза» существуетъ и «дурной языкъ».
И проклятія, какъ извѣстно, тоже не всегда безплодно растворяются въ воздухѣ, а дѣйствуютъ въ самую точку.
Послѣ языка, далѣе, нужно обслѣдовалъ: какое дѣйствіе на чужія клѣтки производитъ невысказанная мысль. Мысль недоброжелательная. Мысль безразличная.
Что мысль безъ всякихъ словъ должна какъ то передаваться, несомнѣнно. Сколько у каждаго изъ насъ есть такихъ непріятныхъ знакомыхъ: сидятъ, ничего не говорятъ, улыбаются… А ясно чувствуешь: хотятъ сказать какую то пакость.
И, наконецъ, не боясь обвиненій, наука должна перейти къ изслѣдованію болѣе мелкихъ явленій: почему нельзя втроемъ закуривать отъ одной спички? Не пріобрѣтаетъ ли огонь вредныя качества, особенно, когда въ странѣ монополія? Почему нельзя возвращаться домой за забытымъ ключемъ, чтобы не служилось несчастья? Не образуется ли въ забытомъ ключѣ флюидовъ обиды? Почему слѣдуетъ опасаться черной кошки, перебѣжавшей дорогу? Дѣйствуетъ ли въ данномъ случаѣ на вашъ организмъ сама кошка, дорога или взаимное пересѣченіе траэкторій высшаго организма съ низшимъ?
Двадцатый вѣкъ въ области научной, дѣйствительно, совершенно освободился отъ стараго чванства.
Здоровый либерализмъ методовъ, истинный демократ<изм>ъ въ выборѣ вопросовъ и изслѣдованія.
И просвѣтленное пониманіе того, что передъ тайнами бытія одинаково умны и глупы какъ знаменитый ученый профес соръ, такъ и скромный суевѣрный крестьянинъ.
А. Ренниковъ.
Возрожденіе, № 2590, 5 іюля 1932.
Просмотров: 5