На протяжении этого сочинения мне уже приходилось отмечать следующие факты:
(a) Внешние проявления религиозности, вероятно, прежде всего поражают человека, впервые приехавшего в Россию.
(b) Любой, кто близко познакомится с русским народом, будет поражен несомненными свидетельствами внутреннего религиозного чувства, которое они проявляют.
(c) Религия в России — часть патриотизма. Русский считает, что человек, не принадлежащий к православию, не может быть русским. Он делит человечество, грубо говоря, на две категории — православных и язычников, подобно тому как греки делили человечество на эллинов и варваров. Не только Русская Церковь является национальной церковью в силу значительной роли, которую в ней играют государство, император и гражданская власть, но и сама религия в России становится вопросом национальности, национализма и патриотизма.
(d) В то время как народные массы глубоко религиозны, образованный профессиональный средний класс и интеллигенция в целом совершенно открыто и безразлично атеистичны.
(e) Русский человек практичен и реалистичен в своем понимании религии и консервативен в сохранении и соблюдении обычаев, традиций, обрядов и ритуалов.
Эти пять пунктов содержат, на мой взгляд, практически все наиболее важные аспекты для обсуждения темы русской религии.
(1) Я уже останавливался на том, какое большое место во внешних проявлениях религиозности занимает русская жизнь: обилие свв. образов, часовенки на перекрестках и вокзалах; извозчики, останавливающиеся помолиться на улице, везя пассажира на поезд (что редко случается в Англии!); вообще слияние религии с повседневной жизнью. Это поражало путешественников в России во все времена и продолжает поражать сегодня. Многие говорят, что русские — суеверный и варварский народ, и на этом успокаиваются. В главе V я попытался объяснить, почему это не так.
(2) Национальный характер русской религии выгоден для Церкви как временного института, но неблагоприятен для Церкви как духовного учреждения. Благодаря тесной связи между светской и духовной властью, нет в Европе церкви, столь сильно защищенной, как русская. Никто не нападает на Церковь. Нет беспричинного антиклерикализма, и даже представители образованных классов, которые либо вовсе не веруют, либо относятся ко всему церковному со скепсисом и безразличием, продолжают смотреть на Церковь с симпатией и любовью, хотя, далекие от уважения к ее доктринам и учению, возможно, презирают их и смеются над ними. Церковь объединяет русский народ — даже тех, кто перестал в нее верить. Даже неверующий относится к ней, как взрослый сын к своей старой бабушке. Он больше не верит, что сказки, которые она ему рассказывала, правда, но все равно любит их, потому что их рассказывала бабушка, и любит бабушку за эти сказки. Г-н Леруа-Больё подводит итог следующим образом: указав, что в глазах русских Церковь и Отечество тесно связаны, он добавляет, что русский, осмелившийся отвергнуть веру предков, клеймится не столько как отступник, сколько как предатель родины, потому что Церковь для них — русское достояние: это прежде всего национальный институт, древнейший и, несмотря ни на что, самый народный из всех национальных институтов. Ведь Церковь не только в значительной степени участвовала в строительстве нации, но и по сей день остается цементом национального здания. Таким образом, все национальные и патриотические движения в России имеют религиозную основу. В Крымской войне и в войне 1878 года русский народ считал, что сражается за православие против мусульман и язычников.
Недостатки, присущие такому положению вещей, неизбежно возникают из-за вмешательства светского элемента и государства в религию. То, что является приобретением для патриотизма, становится огромной потерей для религии.
«Православная церковь в России, — говорит сэр Чарльз Элиот, — всегда соединяла христианство с патриотизмом и вследствие этого была способна вести за собой весь народ». Чуть далее он добавляет: «„По плодам их узнаете их“, а плодам Православной Церкви недостает духовности. Она не пробудила ни нравственного чувства, ни интеллекта своих последователей». [1]
Ошибка проистекает из качества. Как только Церковь в какой-либо стране начинает рассматриваться исключительно как символ патриотизма, она неизбежно теряет духовное значение и приходит к застою. Именно поэтому русские, будучи по природе глубоко религиозными, часто оказываются недовольны религией, которую предоставляет им Церковь и ее служители, и начинают искать собственный путь, создавая секты. Нет в мире страны, где секты играли бы столь значительную роль, как в России, и где они имели бы столь странный и столь радикальный характер. Г-н Леруа-Больё посвящает изучению русских сект одиннадцать объемных глав.
Прежде всего, существует так называемый Раскол, который не является ни сектой, ни группой сект, а собранием доктрин, часто разнообразных и противоречивых, не связанных между собой ничем, кроме общего противостояния официальной Православной Церкви. Раскол, как мы уже видели, изначально возник в XVII веке, когда патриарх Никон пересмотрел богослужебные книги. 25 миллионов русских живут вне официальной Церкви, примкнув к расколу. Единственными изменениями, которые внес Никон, помимо исправления текстов, были, как мы знаем, одна или две незначительные детали литургического обряда; но этих мелочей оказалось достаточно, чтобы потрясти Россию.
Те, кто отказался принять реформы Никона, заподозрив в них начало иностранного влияния, назвали себя «старообрядцами». Когда к власти пришел Петр Великий и сделал открытие России иностранному влиянию краеугольным камнем своей политики, раскол перестал быть лишь богословским протестом: он превратился в социальный и гражданский бунт. Ряды недовольных, выступавших против литургических изменений Никона, пополнились теми, кто возмущался политическими преобразованиями Петра Великого. Раскол стал протестом против иностранцев. Они яростно сопротивлялись изменениям, которые Петр настойчиво вводил в их древние привычки и обычаи: изменениям, затрагивавшим их одежду, даже бороды (которые они должны были брить), алфавит и календарь. Они принципиально отвергали все нововведения петровской административной бюрократии: перепись населения и подушную подать. Единственным объяснением успехов Петра Великого, которое они находили, было то, что он — Антихрист, и конец света близок.
Врожденный консерватизм русского народа, когда он, как в случае со старообрядцами и раскольниками, смешивается с религиозными принципами, развивает непобедимое упрямство, а гонения удесятеряли его. Раскольники разделились на две фракции: «поповцев» и «беспоповцев». «Поповцы», то есть те, кто по-прежнему желал иметь духовенство, вынуждены были довольствоваться священниками, переходившими к ним из государственной Церкви. Сейчас они отличаются от православных только в вопросах никоновских изменений; около миллиона из них присоединились к государственной Церкви как единоверцы. У них около двухсот сорока четырех церквей.
«Беспоповцы», напротив, неизбежно впали в самые фантастические крайности: отказавшись от священников, они отказались от таинства священства, а потеряв его, лишились и всех таинств, совершаемых священниками, за исключением крещения. Таким образом, чтобы сохранить крестное знамение двумя перстами и двойное «аллилуйя», они были вынуждены отвергнуть таинства, составлявшие основу их христианской жизни. Их упрямый консерватизм сделал их жертвами самых причудливых и даже ненормальных новшеств. Из этих «беспоповцев» возникло множество сект. Их преследовали до тех пор, пока несколько лет назад в России не была провозглашена религиозная терпимость; гонения породили в них отчаянный фанатизм.
Среди них была секта, известная как «детоубийцы», считавшие своим долгом отправлять невинные души новорожденных прямо на небеса.
Другая секта — «душильщики», полагавшие, что их долг — избавлять родителей и друзей от естественной смерти, ускоряя ее удушением в случае тяжелой болезни. Они основывались на буквальном толковании евангельского текста: «Царство Небесное силою берется».
Существовали также «филипповцы», чьим «евангелием» было самоубийство — иногда от голода, иногда через самосожжение. В XVIII веке целые семьи и деревни часто запирались, чтобы умереть голодной смертью. При Александре II крестьянин уговорил двадцать других уйти в пермские леса и уморить себя голодом.
Еще были «молчальники», никогда не разговаривавшие; «хлысты», верившие, что в 1645 году Бог-Отец сошел в огненной колеснице и воплотился в крестьянине Филиппове; «скопцы», практиковавшие самооскопление.
Помимо этих сект с их крайними учениями, существовали и другие, протестантского и рационалистического толка. Среди них — «духоборы», верившие в перевоплощение Христа и бежавшие в Канаду в 1898 году; Молокане, отвергавшие традиционные формы богослужения как идолопоклонство. Они не признавали ни духовенства, ни иного господа, кроме Христа. Их собрания, возглавляемые старцем, включали чтение Писания, пение псалмов и преломление хлеба.
Отдельно стояли «штундисты» — ответвление западного протестантизма, возникшее под Одессой, где поколениями жили немецкие лютеранские колонисты. Их службы также проходили под руководством старца и ограничивались пением псалмов и чтением Библии.
Были и последователи лорда Редстока («пашковцы» или «редстокисты»), проповедовавшего в Петербурге в 1878-79 годах оправдание верой. Пока движение ограничивалось высшим обществом, власти не вмешивались, но с распространением среди народа Синод принял меры.
«Ирвингиты» тоже имели в России небольшую группу последователей.
Русский простолюдин неизбежно ищет веры. Большинство находит ее в Церкви, ограничивая православие крещением, ношением креста или иконы, молитвами к Богородице и святым, соблюдением праздников и постов, почитанием архиереев и участием в таинствах. Однако два фактора мешают этому: (а) вмешательство государства и (б) отсутствие духовного авторитета у самой Церкви, ведущее к нерадению ее служителей.
(а) Что касается вмешательства властей: все мелкие чиновники и солдаты, идя на исповедь, получают у церковного старосты билет, подтверждающий отпущение грехов; а священник ведет список причащающихся. Ежегодно приходские списки направляются епископам, а епархиальные — в Святейший Синод; обер-прокурор представляет по этому поводу отчет епископу. Те, кто не причащается, рискуют быть заподозренными в политической неблагонадежности; чтобы избежать этого, люди часто получают билет или вносят свое имя в список без фактического участия в таинстве, за небольшую плату. Именно это русские имеют в виду, когда иногда называют свою религию «une religion de gens d’armes» (религией жандармов). Таким образом, случается, что крестьянин, видя вмешательство государства в вопросы, касающиеся исключительно его личной совести, склонен считать всю церковную систему не более чем полицейской уловкой. Однажды крестьянин-пекарь, член первой Думы, спросил меня, существует ли другой вариант Священного Писания помимо официального русского. Он не мог поверить, что Библия на английском и других языках идентична русской; он считал, что правительство подготовило специальную редакцию для русского народа, и полагал, что представления о религии и Боге, как их преподают русским, и весь церковный механизм — часть грандиозной официальной лжи. Когда русские ощущают вмешательство государства в религиозные дела и возмущаются им, они обычно выбирают один из двух путей: если они религиозны по натуре, то присоединяются к секте (а будучи крайними фанатиками — возможно, основывают секту); если же они равнодушны к религии, то принимают практический атеизм и исполняют религиозные обряды формально, но с педантичной тщательностью.
(b) Отсутствие духовного авторитета у самой Церкви и нередко проявляемая ее служителями распущенность, то есть характер и поведение священников, часто приводят крестьян к недоверию к Церкви. Широко распространено мнение, что священники в основном — плуты и обманщики; один солдат, объясняя мне, кто такой священник (полагая, что я не знаю), сказал: «Ну, понимаешь — человек, который всегда врет». А однажды на юге России, в вагоне поезда, я слышал, как солдаты спорили о религии с монахом и упрекали его именно в этом: «Церковь говорит, что есть только одна религия, но это ложь, потому что мы знаем, что есть дюжина других религий, и люди, которые к ним принадлежат, тоже молятся Богу и ничем не хуже нас. Значит, все попы — лжецы». В любом случае они рассматривают священника лишь как инструмент и редко как человека, заслуживающего личного почтения в силу своего сана. Они полностью разделяют сан и человека. Наилучший пример, который мне известен, — случай, описанный мной в книге «Russian Essays and Stories», где солдат хвастался, как вытащил пьяного священника из постели, чтобы тот служил обедню. «Мы сказали ему, — рассказывал солдат, — „Служи, скотина!“ — и он отслужил!»
Крестьянин, а особенно ремесленник, получивший некоторое образование, нередко кичится атеизмом как признаком превосходного образования и культуры. Он заявляет: «Я социал-демократ и, как все образованные люди, не верю во всю эту чепуху о Боге, религии и церкви».
Вот мы и подошли к тому, о чем я упомянул в начале главы под пунктом (d) — повсеместному и глубокому атеизму профессиональных классов. Контраст между атеизмом интеллигенции и религиозностью народных масс является одним из самых поразительных фактов современной России. «Нигде, — пишет г. Леруа-Больё (и его слова, написанные в 1889 году, остаются столь же верными сегодня), — религия не имеет столь большого и одновременно столь малого влияния».
В религиозных вопросах эти два класса кажутся принадлежащими к разным мирам: интеллигенция впитала скептицизм XVIII века и отрицательную немецкую философию начала XIX века, застыв на этой стадии. Народ же словно остался в Средневековье, во временах Крестовых походов. Но даже интеллигенции пришлось так или иначе найти выход своей врожденной склонности к мистицизму. Одно поколение нашло его в нигилизме, другое — в различных политических учениях или просто в революционности.
Главной ошибкой интеллигенции в прошлом было предположение, что стоит лишь распространить их отрицательные идеи среди народа — и он с радостью примет их, как братьев. Как я уже говорил, они упускали из виду крайне важный факт: простой русский человек имеет и всегда будет иметь свою религию, основанную не на теории, а на опыте, вытекающую из его жизни и являющуюся рабочей гипотезой его существования.
Подводя итог, я предлагаю следующие выводы. Большинство русских всегда будет верить в Бога; их религия основана на здравом смысле и опыте. Чтобы выражать и практиковать ее, они либо удовлетворятся тем, что дает им Церковь, либо проявят свое недовольство, создавая или присоединяясь к сектам. Интеллигенция, несмотря на определенные мистические тенденции, догматически атеистична. Пока это продолжается, у них не будет шансов повлиять на народные массы.
Секуляризация Церкви во многом ответственна за рост сект среди народа и распространение атеизма среди интеллигенции, поскольку она ослабила и притупила духовный авторитет Церкви.
Кроме того, благодаря консервативной черте русского характера, особенно проявляющейся в вопросах обычаев и традиций, русский человек из низших классов, религиозный или нет, будет фанатично цепляться за соблюдение обрядов и ритуалов, унаследованных от предков.
Наконец, независимо от всего этого, религия в России, как я пытался показать, будь она истинной верой или нет, всегда останется частью патриотизма. И пока существует русская нация, в ее сердце будет жить русская религия.
[1] Это подтверждает В. Соловьев: «По плодам их узнаете их. В области религиозного общества плод католичества для тех, кто остался католиком, — единство и свобода Церкви; плод восточного и западного протестантизма для тех, кто к нему примкнул, — разделение и рабство».
Просмотров: 6