Обычаи русского народа, или, точнее, те обычаи, которые являются его отличительной чертой, пожалуй, лучше известны в Западной Европе, чем что-либо другое, связанное с Россией, поскольку каждый, кто когда-либо путешествовал по России, не может не заметить их; и их трудно неверно истолковать. Большинство слышало, что русский крестьянин любит парные бани, пьет чай по методу доктора Джонсона, пользуется сосудом под названием самовар и чрезмерно любит крепкий напиток под названием водка.
Несмотря на это, я буду верен поставленной вначале цели не принимать ничего как должное, рискуя повторить то, что уже знакомо моим читателям. Начну с еды. Русский крестьянин питается почти исключительно черным ржаным хлебом и кашей, приготовленной либо из гречки, либо из пшена. Мясо он ест очень редко. На этом, казалось бы, скудном рационе он способен на невероятно тяжелую работу летом. Во время жатвы он может работать в поле по шестнадцать часов подряд с почти сверхчеловеческим напряжением. Вот интересное наблюдение: когда солдат возвращается в родную деревню, замечено, что он совершенно не способен работать наравне с крестьянами, оставшимися в деревне. При этом солдат кажется образцом физического здоровья и получал два полноценных мясных блюда в день. И дело не в нескольких днях слабости, когда можно было бы списать это на перемену обстановки, — он продолжает отставать от крестьян, оставшихся дома, в течение долгого времени.
Посты, установленные Церковью, еще больше сокращают и без того скудный рацион русского крестьянина. Питер Брюс, шотландский офицер на службе у Петра Великого, описывает в своих мемуарах посты русского крестьянина следующим образом:
«Ни одна религия в мире не могла бы наложить на своих последователей более сурового воздержания, чем русская; ибо, помимо того что им предписано соблюдать два постоянных постных дня в неделю — среду и пятницу, а также кануны праздников, когда они обязаны строго воздерживаться от всякой мясной пищи и не могут вкушать ни масла, ни яиц, ни молока, у них есть четыре поста в году; самый длинный длится семь недель, первая из которых называется масленичной неделей, и, поскольку это их карнавал, они могут есть любую пищу, кроме рыбы».
Это описание остается верным и по сей день. Именно на масленичной неделе пекут блины (без сахара). Они чрезвычайно сытны, и известны случаи, когда люди умирали от количества съеденных блинов.
У русских есть два национальных напитка — квас и чай. Квас делают либо из хлеба, либо из яблок, либо из клюквы, слегка ферментированных. Самовар — это не чайник, как часто думают, а чайник-котел, нагреваемый изнутри горячим углем и содержащий кипяток. Нет такого крестьянина, даже самого бедного, у которого не было бы самовара. Крестьянин пьет чай некрепкий и в больших количествах; он откусывает кусочек сахара отдельно и пьет чай из блюдца. Помимо чая и кваса, есть водка — спиртной напиток из картофеля. Ее большое потребление — одна из самых важных социальных проблем в России сегодня. Водка — государственная монополия. Ее можно купить только в государственной лавке, которая открыта только в определенные часы, и на каждой бутылке стоит государственная печать. Идея монополии заключалась в том, что раз нельзя заставить крестьянина не пить, то пусть он хотя бы пьет чистый спирт, не разбавленный керосином. До введения монополии не только кто угодно мог продавать водку, но и называть водкой что угодно. В России нет питейных домов — то есть таких заведений, где люди могут купить спиртное и употреблять его на месте; с другой стороны, существуют бесчисленные чайные. Я сам видел, как крестьяне в чайной тайком заказывали чайник, полный водки. Введение монополии, хотя и улучшило качество продаваемого спиртного, не уменьшило его потребления.
Продажа спиртных напитков приносит в казну такой большой годовой доход, что почти половина бюджета обеспечивается за счет него.
Еще один распространенный продукт в русской кухне — огурец; также щи — суп из свежей или квашеной капусты, и арбузы. И чисто русская привычка: щелканье семечек. Подсолнухи в России выращивают в больших количествах для практических целей, главным образом для получения масла; но они полезны во многих отношениях. Если вы путешествуете по России ранней осенью, то заметите на платформах станций, что почти все крестьяне что-то жуют и что-то выплевывают на землю. Это сушеные семечки подсолнуха. Вы раскалываете семечку зубами, выплевываете шелуху и едите белое ядро. Это повсеместная привычка среди низших классов в России, и она развлекает их, как курение. На крестьянских вечеринках семечки подают на тарелке в качестве угощения.
Пиво пьют в больших количествах, но не среди низших классов. Крестьяне и солдаты часто говорили мне: «Мы это не уважаемъ». Они предпочитают то, что называют вином, а именно водку. Когда крестьянин устраивает настоящую попойку, это занимает три дня: один день, чтобы напиться, один день, чтобы быть пьяным, и один день, чтобы прийти в себя.
Лучшим средством от головной боли после пьянства считается водка с кусочком соленой селедки; и мне часто просили на улице денег «на похмелье» — от головной боли, имея в виду, что человек напился накануне. В деревнях же, если нет какого-то особого праздника, когда крестьяне пьют до беспамятства, они предпочитают быть слегка навеселе, ходить счастливые и веселые, распевая песни. Их национальный инструмент — гармонь. Когда случается танцы, свадьба или любое другое празднество, приглашают гармониста, и он играет без устали, выводя бесконечные мелодии.
Есть еще трехструнная гитара, называемая балалайкой, и оркестры из балалаечников, которые выступали в Лондоне; но среди крестьян этот инструмент встречается редко, хотя солдаты и матросы играют на нем мастерски. Русский крестьянин музыкален; он любит песни и танцы; и почти в каждом маленьком трактире или харчевне в городах теперь есть граммофон. Нет страны в мире, где спрос на граммофоны был бы так велик. В более богатых ресторанах раньше стояла большая шарманка или оркестрион, но теперь их обычно заменяет струнный оркестр.
Русские всех сословий вообще музыкальны. Места в оперном театре в день, когда поет хороший певец, раскупаются задолго до спектакля, и публика неистово настойчива и восторженна в своих требованиях бисов.
Танцы — еще одна важная черта крестьянской жизни. Предпочтение отдается чечеточным танцам, исполняемым отдельными танцорами, иногда по двое за раз. Танцы Императорского балета России теперь слишком известны, чтобы о них даже упоминать. Но я видел в деревнях исключительно искусных танцоров, чья ловкость ног и чувство ритма были поразительны.
Но важнее танцев — песни. Народные песни России — старинные песни, записанные в деревне, а не квази-народные песни совсем недавнего времени, вроде «Красного сарафана», — собирались музыкантами и учеными высшего класса, такими как Балакирев, Римский-Корсаков и др. Если кто-нибудь из читающих эти строки интересуется подобными вещами, ему стоит раздобыть сборник народных песен Балакирева. Древнейшей формой национальной поэзии в России были былины — народные эпосы, очень длинные, обычно без рифмы, повествующие о подвигах героев. Музыка представляет собой напев, сопровождающий одну или две строки песни и постоянно повторяющийся до конца. Многие из этих былин дошли до нас, и некоторые из них оплакивают смерть Ивана Грозного со страстной скорбью.
Кроме них, есть хороводные песни, прославляющие смену времен года, церковные праздники или различные крестьянские занятия. Их поют так: первый голос ведет мелодию, другие голоса по очереди поют ее варианты, и таким образом возникает своеобразная гармония, однако каждая партия сохраняет свою самостоятельность.
Эти песни не поются — и большинство русских музыкантов утверждают, что никогда не пелись — унисоном; но в них всегда была народная контрапунктная основа, и второстепенные партии подражают основной мелодии. Вы услышите (а я сам часто слышал) такие хоры, исполняемые рабочими, которые тянут канат, рубят дерево или заняты другим делом.
Когда солдаты поют, первый голос всегда начинает мелодию и дирижирует рукой, а остальные голоса вступают, когда завершается первая фраза.
Есть также обычные сольные песни, которые часто исполняются под аккомпанемент гармони или балалайки. Они нередко удивительно красивы, и величайшие композиторы использовали некоторые из этих мелодий. Эти песни обычно меланхоличны, с жалобными повторами, тоскливой вопросительностью, выражающей бесконечную сердечную боль; они словно не имеют конца — обрываются внезапно, будто предназначены для того, чтобы их тут же подхватили и продолжали вечно.
Иногда, напротив, в них есть восхитительная скачущая веселость, постоянное ускорение темпа, словно в душе певца — бесконечные, переливающиеся через край восторг и упоение.
Ритм русской песни, как правило, крайне неровен; фразы неравной длины; часто встречаются размеры 5/4 или чередование 2/4 и 3/4. Тактовое деление условно, поскольку изначально ритм определялся словесными ударениями. Вот почему записанная народная песня часто плохо передает живое исполнение; песни основаны на натуральном звукоряде, который невозможно точно отобразить нашей нотацией, но который близок к церковному фригийскому ладу. Древнейшие сохранившиеся славянские мелодии действительно основаны на греческих ладах, и эти русские народные песни скорее отражают влияние греческой музыкальной теории, нежели восточной. Влияние татар также заметно, но больше в музыке образованных композиторов, чем в народных песнях.
Очарование русских песен неописуемо — будь то солдаты, поющие хором на марше или верхом (ибо они поют и верхом), или артель рабочих, тянущих канат на волжском берегу или в Петербурге (я слышал прекрасный хор рабочих, чинивших набережную реки Мойки в Петербурге), или одинокий голос, доносящийся из деревни в темные летние ночи.
Однажды, когда я возвращался с Дальнего Востока, поезд вынужден был из-за всеобщей стачки (в 1905 году) остановиться на маленькой станции, где простоял неделю. Подошли и другие поезда; в одном вагоне ехали четверо певцов — кажется, малороссов. Двое были солдатами, двое — фельдшерами, то есть больничными помощниками; в данном случае — служащими Красного Креста. Их вагон третьего класса стоял рядом с платформой, и весь вечер они лежали на своих полках и пели по партиям. Никогда не слышал я такого пения и таких песен. Это было подобно квартету струнных инструментов — они пели согласованно, как один инструмент, с четким вступлением и безупречной фразировкой.
Они пели песню за песней, просто для собственного удовольствия: то тихие жалобные мелодии, мучительные, раздирающие сердце вопросы к судьбе, то стремительные, скачущие ритмы, напоминающие о диких пони, мчащихся по равнине; их голоса обладали удивительной теплотой и насыщенностью, и они пели так, словно их голоса были родственными душами, знавшими и понимавшими сокровенные глубины и возможности друг друга. Я слышал многих великих профессиональных певцов — русских, немецких, итальянских, слышал музыкантов, не обладавших сильными голосами, но чье пение было лучше, чем у величайших оперных исполнителей; но никогда музыка не доставляла мне более изысканного наслаждения, чем песни этих четырех солдат и фельдшеров, лежавших на деревянных полках вагона третьего класса на маленькой станции Кузнецк и певших, как птицы, ради собственной радости, в темноте, не заботясь о слушателях или аплодисментах.
Существование этих прекрасных народных песен в России поднимает любопытный вопрос, представляющий общий интерес — проблему повсеместного упадка народной музыки по мере распространения прогресса и образования. Наши моряки больше не поют прекрасные старинные морские песни и шанти, чьи слова столь же хороши, как и музыка. Они с тем же энтузиазмом распевают эстрадные песенки, с каким прежде исполняли «Чармори, мой чармори, там обезьянка с загнутым хвостом взбирается на снасти» («Charmoree, my charmoree, there’s a ring-tailed monkey running up the rigging»). Когда я ехал в Маньчжурию в одном вагоне с солдатами и матросами, однажды вечером, после того как они спели несколько народных песен, один матрос исполнил песню собственного сочинения — сентиментальную балладу о «несчастной», покинувшей «дворцы» богачей и умершей в больнице, очень похожую по мелодии и словам на песню, которую я позже услышал на большом концерте на борту английского военного корабля, кульминацией которой были слова: «Боже мой, я убил своего единственного сына из-за жажды золота» («Good God, I’ve killed my only son for greed of gold»).
Солдатам эта сентиментальная песенка понравилась больше всего. Это свидетельствует о том, что с распространением городского влияния эстрадные мотивчики вытесняют народные мелодии, рожденные холмами, лесами, равнинами и реками. Величайшие композиторы не могут превзойти их, но считают себя счастливцами, если их искусство или вдохновение позволяет им создать что-то близкое по простоте и естественности.
Англичане обладают природным даром к созданию эстрадных мелодий; их эстрадные ритмы отличаются особой упругостью, энергией и свингом, которые совершенно естественны и которые остальные европейские страны безуспешно пытаются копировать. Одна из характерных черт Англии — талант англичан к грубоватому, а иногда и вдохновенному фарсу, выраженному в запоминающемся ритме. Русские же солдаты и матросы часто поют непристойные песни, но их музыка и ритм остаются в русле народной традиции. Поэтому будет большой потерей, если наступит день (а он вполне может наступить), когда репертуар эстрады — бледное и искусственное подражание английским мюзик-холлам — проникнет в русскую деревню, к крестьянам, солдатам и матросам. Возможно, этого никогда не случится. Я склонен думать, что своеобразие русской песни слишком глубоко укоренено в природе русского крестьянина, чтобы быть вытесненным. Однако континентальный эстрадный репертуар не только достиг, но и распространился, подобно лихорадке, среди всех образованных классов русского общества.
Общеизвестно, что русский крестьянин любит парные бани. Менее известно, в чем именно они заключаются. Лучше всего вновь процитировать Генри Брюса, чье описание бани (паровой бани) времен Петра Великого с небольшими изменениями в деталях могло бы быть написано вчера.
«Они часто моются, — пишет он, — …но общественные бани всегда строятся у рек. [Сейчас это уже не так.] Их печи — это закрытые помещения с топками (деревенская баня представляет собой небольшой бревенчатый домик с печью), которые они сильно раскаляют, и для лучшего образования пара часто поливают печь холодной водой; вокруг на разной высоте расположены полки, различающиеся по степени жара, так что каждый может выбрать подходящую ему температуру: на одной из этих полок они лежат во весь рост, совершенно голые, и, пропотев сколько считают нужным, тщательно моются теплой водой и растираются пучками трав… Но самое удивительное — когда им становится слишком жарко, они выбегают из бани голыми, ныряют в реку и плавают некоторое время, а если это зима — валяются в снегу».
Обычай посещения бани в России очень древний. Он существует столько же, если не дольше, чем сама русская история. Говорят, апостол Андрей отмечал их существование. И в первых записях латинских и арабских писателей о славянах, датируемых V веком, мы находим упоминание об их привычке париться и хлестать себя листьями. Во времена московских царей посещение бани было государственной церемонией, проводимой с тщательным ритуалом, и одной из причин непопулярности Лжедмитрия было то, что он отвергал этот обычай.
В каждой русской деревне есть баня. Крестьяне ходят туда по субботам, чтобы подготовиться к воскресенью. В нескольких книгах о России утверждалось, что после бани они снова надевают свою зараженную насекомыми одежду. Но по моим наблюдениям, даже самые бедные крестьяне всегда стараются сменить рубаху. Это считается крайне важным. В городах по субботам можно видеть, как представители низших классов толпами идут в бани, каждый несет небольшой узелок с чистой рубахой. То же самое относится и к солдатам. Смена белья считается неотъемлемой частью банного ритуала. Конечно, крестьяне снова надевают остальную одежду — кафтаны, сапоги и прочее, — поскольку не могут похвастаться богатым гардеробом. Но даже если в некоторых случаях они не меняют белье, сама идея о необходимости его смены как обязательной части бани глубоко укоренена и повсеместно распространена. Считается, что любой православный русский обязан иметь смену белья, если идет в баню. В Москве существуют огромные бани, где бедняки могут помыться за семь копеек (около 1,5 пенса). Они абсолютно чисты и хорошо организованы. Обычная цена за бани первого класса для более состоятельных — пятьдесят копеек (один шиллинг). Между этими двумя крайностями есть бани второго класса стоимостью пятнадцать копеек (около трех пенсов), которые мало чем уступают в комфорте баням первого класса.
Привычка париться в бане, как и употреблять водку, обычно объясняется русским климатом, и, думаю, не без оснований. Кажется, это прекрасно подходит русскому крестьянину.
Тот же климат объясняет и высокую смертность, ведь Россия — одна из стран с наибольшим уровнем смертности; а также случаи долгожительства, которые встречаются здесь чаще, чем в других странах, поскольку климат и образ жизни закаляют тех, кто способен ему противостоять. Наибольшая смертность наблюдается среди детей; и это вызвано не только суровостью климата, но и состоянием санитарных условий (как правило, плачевным), всеобщей бедностью и недоверием народа к врачам при вере в народных лекарей. Эти лекари, обычно называемые «знахарками» и «знахарями», часто внушают безграничное доверие. Иногда их методы лечения — не знаю, благодаря ли вере пациента или искусству практикующего — дают удивительные результаты, но часто оказываются опасными.
В деревне под Москвой, всего в часе езды от города, один крестьянин рассказал мне, как знахарка излечила его от страшных болей, вызванных ударом лошади, применив мазь и произнеся «несколько слов». Он сказал, что и думать не мог пойти к врачу, так как врачи только режут людей. Я видел человека, излечившегося от ревматизма, и другого, избавившегося от пьянства (к сожалению, через несколько лет он снова запил); но чаще такие приемы «лечения» приносят больше вреда, чем пользы. Иногда знахари используют сильнодействующие вещества вроде ртути, применяя их без разбора; но иногда их методы, основанные на простых народных традициях, предвосхищают открытия современной науки. Недоверие к врачам сейчас не так сильно, как раньше. Больницы обычно переполнены, а в рыночные дни в кабинетах врачей яблоку негде упасть. Однако временами это недоверие выливается в народные волнения в районах, пораженных холерой, и в этом году (1910) было несколько таких случаев в центральных губерниях России, где пришлось направлять войска для защиты врачей и их помощников.
Русский крестьянин живет в антисанитарных условиях. Зимой он находится в герметично закрытой избе и спит, завернувшись в овчину, вместе со всей семьей на большой печи. Самое опасное время — весна, когда таяние снега обнажает все отбросы, выброшенные зимой. И все же русский крестьянин, выживающий в борьбе за существование, здоров и крепок. Его зубы прекрасно сохранились и отличаются белизной. Он редко болеет.
Брюс, говоря о крестьянах, отмечает:
«Привыкшие с младенчества к крайностям жары и холода, они становятся крепкими и выносливыми, обычно долго живут, мало подвержены болезням: таким образом, большинство из них обходится без врачей, и многие — без болезней. Они начинают день с восходом солнца и заканчивают с закатом, так что их ночь начинается, как только солнце садится, и заканчивается, когда оно встает».
Русский крестьянин женится рано. Ухаживания происходят весной, а свадьба — осенью. Свадьба — повод для большого пира, обычно длящегося три дня. Жених с друзьями ходят по деревне, играют на гармошках и пьют водку в разных домах, бросая детям сахар. По возможности он достает лошадей, чтобы доехать до церкви. Накануне свадьбы обычно устраивают танцы, которые продолжаются всю ночь. Свадьба — главный праздник и веселье в жизни русского крестьянина. Другой повод для веселья — проводы рекрутов. Осенью в деревню приезжает военная комиссия, и рекрутов выбирают по жребию. Забирают около тридцати процентов мужского населения. Освобождаются единственные сыновья, единственные работники в семье, учителя и священники, есть и другие исключения. [1] Отобранные мужчины проводят время между призывом и отправкой в веселье. Они пьянствуют почти каждый день, ходят по деревням, играя на гармошках. Обычно они рады уйти, а их родители почти всегда рады от них избавиться.
Проводы рекрутов породили целый класс народных песен. Много примеров таких «рекрутских песен» можно найти в сборнике Балакирева. По тону они пронзительно грустны и исполняются меланхолично, что совершенно не соответствует ни чувствам самих рекрутов, ни их родственников.
Центром жизни и торговли в большой деревне является базар. Один день в неделю, обычно среда или суббота, объявляется базарным днем, когда крестьяне со всех окрестностей стекаются сюда, чтобы купить сапоги, шапки, одежду, скот, утварь, самовары, иконы, посуду, фрукты и все, что им может понадобиться.
Еще одной примечательной особенностью деревенской жизни являются частые пожары. Поскольку дома построены из дерева и в основном крыты соломой, а дворы за домами и улицы перед ними усыпаны той же соломой, остается только удивляться, почему русские деревни не горят ежедневно. Подсчитано, что все сельские жилища России полностью уничтожаются огнем в среднем раз в семь лет. Однако пожары редко случаются просто так — чаще они становятся следствием так называемых поджогов. Человек, затаивший злобу на кого-то, поджигает дом своего врага. Если дует ветер, огонь распространяется, поэтому поджигатель обычно остерегается делать это в ветреную погоду, так как если его обнаружат, а огонь перекинется на стога сена или соломы, его наверняка забьют до смерти. Но гораздо чаще пожары возникают из-за того, что люди сами поджигают свои дома, чтобы получить страховку.
Когда пожар не представляет серьезной опасности, то есть когда нет ветра, он становится поводом для «невинного веселья» среди остальных жителей. Я уже упоминал об энергии и слаженности, с которой крестьяне тушат пожар. Это нужно видеть собственными глазами, чтобы поверить. Их энергия поистине яростна, мастерство — поразительно, а взаимодействие — абсолютно, особенно если учесть, что средства тушения пожаров в России обычно более чем скудные.
Лошади и езда играют важную роль в русской жизни. Русский крестьянин с младенчества привык ездить верхом. Он сидит в седле безупречно, и одно из самых живописных зрелищ в России — маленькие дети, скачущие на лошадях по равнине вечером, когда они ведут их к реке или в поле. Они ездят, словно маленькие кентавры.
Зимой, разумеется, длинные скрипучие крестьянские телеги сменяются санями. Вот как Брюс описывает средства передвижения во времена Петра Великого. С тех пор ничего не изменилось:
«Передвигаться по России чрезвычайно удобно, особенно зимой, когда сани скользят по льду или снегу на равнине с невероятной скоростью, требуя от лошадей наименьших усилий, так что за день можно преодолеть пятьдесят или шестьдесят миль. Их сани сделаны из липовой коры, подогнаны под размер человека, выстланы плотным войлоком, и когда человек укладывается в них, его заворачивают и полностью укрывают хорошими мехами… Поскольку сани очень низкие, в случае опрокидывания падение не представляет большой опасности. При таком способе передвижения время в основном проходит во сне, так как плавное, почти незаметное движение способствует отдыху… Те, кто путешествует в одиночку, обычно едут почтой, оплачивая все расходы на поездку заранее, и им не нужно доставать кошелек до самого конца пути, что очень удобно. Ямщик получает письменный приказ, который передает следующему, и так до конца маршрута; они едут день и ночь, меняя лошадей каждые десять миль, так что путешественник может спать в санях всю дорогу, если пожелает. Обычно они преодолевают сто пятьдесят миль за двадцать четыре часа. Я часто проезжал три станции, не просыпаясь. Летом они путешествуют либо по воде, по многочисленным рекам этой страны, либо по суше — верхом, в карете или спальном фургоне, так как дороги в России очень широкие, хорошие и удобные для путешествий. Для переправы через реки у них есть своего рода плавучий мост, сделанный из больших елей, скрепленных вместе, который может выдержать большой вес. Однако сильная летняя жара и несметное количество комаров и мух очень досаждают и значительно омрачают удовольствие, которое иначе мог бы получить путешественник от красоты и разнообразия лесов, рек и озер этой страны».
Однажды я спросил у англичанина, только что вернувшегося из России, что больше всего поразило его в обычаях местных жителей. Он ответил: «Никто не говорит о самом поразительном факте о России. А именно — что извозчики носят халаты». Это правда: они носят нечто вроде халата из синей ткани, который служит официальным отличительным знаком их профессии. Они обязаны его носить. Но если бы меня спросили о том же и попросили назвать то, что во внешних обычаях страны особенно отличает русских от других народов, я бы без колебаний ответил — проникновение религиозных обрядов в повседневную жизнь: наличие иконы в каждой комнате; то, как извозчики снимают шапки, проезжая мимо церквей, и крестятся; обилие церквей, часовен и святынь, где люди ставят свечи; алтари, уставленные свечами на вокзалах; богослужения, совершаемые там в праздники среди суеты путешественников; множество специальных служб по случаю начала любого предприятия — например, ежегодного открытия крахмального завода, освящения нового дома, отливки колокола, запуска локомотива, не говоря уже о более масштабных церемониях вроде освящения вод или благословения яблок. В России все начинается с богослужения. Однажды я видел, как в провинциальном городе запускали новую систему водоснабжения, работающую от электричества. Сначала в соборе прошла длинная служба, а затем специальный благодарственный молебен отслужили прямо в снегу, в палатке рядом с двигателем, непосредственно перед его запуском.
Все это часто списывают на суеверие, но такое мнение ошибочно. Русские, и особенно крестьяне, совершают свои религиозные обряды самым что ни на есть практическим образом. Однако это никоим образом не означает ни лицемерия, ни обязательно суеверия — хотя они и суеверны (и скептичны) в отношении примет и предзнаменований. Крестьяне в целом глубоко религиозный народ; но часто внешние проявления их религии — то, как часто они крестятся, свечи, которые ставят, — не обязательно выражают их веру. Они рассматривают это как нечто, что должно делаться правильно — часть обычных человеческих обязанностей, вроде посещения бани по субботам, надевания праздничной одежды в воскресенье, веселья во время масленицы и поста во время Великого поста. Они почитают своих ларов и пенатов примерно так же, как греки и римляне, должно быть, почитали своих домашних богов, потому что это долг русского гражданина; поэтому русский считает, что перекреститься в определенных местах, поститься в определенные дни, поставить свечу в благодарность за удачную сделку, снять шапку перед святым образом — это то, что делает каждый настоящий православный русский, а кто этого делает, тот представляет собой что-то другое.
Главный праздник в русском году — Пасха, когда после полуночной литургии русские разговляются и обнимаются, говоря: «Христос воскресе!» Человек, не празднующий Пасху, в глазах русского крестьянина — турок или язычник. Его религиозная вера и ее соблюдение основаны на здравом смысле. Он считает, что исповедует и соблюдает религию «любого разумного человека» (фраза, которую не доктор Джонсон придумал), и точка.
Что касается суеверий и примет, у русских крестьян есть множество любопытных верований.
Они верят в домового — домашнего духа, которого Мильтон называет «Lubber-fiend», который выполняет работу по дому за «поставленную вовремя миску сливок» и который, как считается, особенно любит обитать в бане; в русалку — сухопутную наяду, обитающую в реках; и вообще в привидений. Но помимо этого у них есть особые суеверия: одно из них гласит, что если кто-то перейдет дорогу перед вами, когда вы едете, это к несчастью. По поводу этого суеверия мой русский друг описал мне следующий разговор со своими слугами, среди которых были лесник и два бывших унтер-офицера; двое из них умели читать и писать. «Один из них, — писал он, — жаловался, что его дело провалилось, потому что при выходе из дома старая женщина перешла ему дорогу. Остальные хотели узнать, слева направо или справа налево она перешла. Все единодушно осуждали женщину. Затем, отвечая на мой вопрос, они сказали, что дурное влияние может исходить от любого (включая меня самого), кто перейдет дорогу. «Разве вы, барин, — сказали они, — никогда не замечали, что, когда вы проезжаете через деревню, человек скорее остановится и сделает вид, что что-то поднимает, чем перейдет вам дорогу?» Тогда я извинился за то, что часто портил их дела своими необдуманными прогулками. Они сердечно приняли мои извинения, и один из них заметил: «Конечно, барин, вас столькому учили, что нельзя ожидать, чтобы вы знали это». После этого разговор перешел к обсуждению степени вреда, какой может принести заяц, кошка или собака, перебежавшие дорогу. Обсуждение было обильно проиллюстрировано недавними случаями. Примеры были примерно таковы: А и Б отправились продавать огурцы в соседние деревни. Только они вышли, как женщина (на практике это всегда женщина, хотя в теории это мог бы быть и мужчина) перешла им дорогу. А говорит Б: «Думаю, нам лучше вернуться, после такой приметы нет смысла идти!» Но жадность обычно побеждает пророческую душу, и они идут дальше, в результате чего из целой телеги продают только половину, да и то в кредит! Что касается зайца, кто-то заметил, что зверь всегда появляется прямо под ногами, словно ниоткуда. Один из них был на войне и служил в Польше; другой, москвич, с детства прочел массу книг — Толстого, Дюма, Гоголя и всю «освободительную литературу» Другие рассказывали мне случаи, когда вполне образованные люди поворачивали назад, если им дорогу перебегала кошка.
Распространенность религиозных обрядов, их переплетение с повседневной жизнью — вот что поразило Брюса более всего в русской жизни времен Петра Великого.
«Обычно считается, — пишет он о Москве, — что в этом городе 1.500 церквей, часовен и монастырей». А об иконах он пишет:
«Относительно своих образов они не допускают резных или гравированных изображений ни в церквях, ни в домах, а только написанные на дереве масляными красками теми, кто исповедует их веру… Стены их церквей повсюду покрыты ими: над папертями церквей, на рынках, над городскими воротами. Вы непременно встретите образ какого-нибудь святого; так что, куда бы вы ни пошли, вы увидите множество людей, крестящихся с глубоким поклоном и повторяющих «Господи помилуй!» Эти образа они считают столь необходимыми, что без них не могут совершать молитвы; они — главное украшение их домов, и всякий, кто входит, сначала кланяется святому, а затем хозяевам. Один русский, пришедший ко мне с поручением, оглядел комнату в поисках образа и, не увидев его, спросил: «Где твой Бог?» Я ответил: «На небесах» — после чего он тут же ушел, не передав поручения».
То, что так поразило Брюса, остается столь же верным и сейчас, и русский крестьянин, пока обрабатывает землю, никогда не откажется от своей религии и ее обрядов, несмотря на то, что русский образованный средний класс — самый атеистичный в Европе. [2] Потому что религия крестьянина — это рабочая гипотеза, которой его научила жизнь; и, соблюдая ее, он следует тому, что считает велениями здравого смысла, освященного древним обычаем.
[1] Общая численность русской армии в мирное время составляет 1.500.000 человек, а в военное время — около 4.000.000. В эту цифру входят гарнизонные войска и резервы.
[2] Скорее «интеллигенция». — Прим. ред.
Просмотров: 6