Часто говорят, что Россия — страна парадоксов, и это легко проиллюстрировать сотней примеров. Рассуждая о русском характере, я и сам не раз использовал это выражение, чтобы объяснить кажущиеся прямыми противоречия, которые так часто встречаются в русском характере. Но иногда я задумываюсь: не является ли применение этого термина просто удобным способом избежать трудности? И не возникает ли впечатление парадокса скорее из-за поверхностного изучения, чем из-за глубокого исследования причин и следствий? Противоречивые элементы, без сомнения, есть в великороссе, как они есть и в англосаксе, кельте или немце; но, пожалуй, недостаточно просто сказать «парадокс» и пройти мимо. Было бы интересно узнать, есть ли какая-то общая причина, которая неизбежно порождает противоречивые и двойственные результаты.
В случае с великороссом прежде всего есть та крупица финской примеси в его металле, которая объясняет по крайней мере часть этой двойственности. Он прежде всего славянин — и прежде чем идти дальше, давайте рассмотрим, каковы характерные черты славянина в отличие от других рас. Это отнюдь не праздный или бесполезный вопрос, учитывая странные мнения, бытующие о славянской природе и вызванные невежеством, поскольку средний западноевропеец склонен причислять славян к монголам, татарам и вообще к варварским азиатам.
Славянин — полная противоположность варвару. Он прежде всего миролюбив, податлив, гибок и пластичен; а потому отличается живостью ума, способностью к подражанию и усвоению, но при этом недостатком оригинальности и инициативы. Ему не хватает воли и характера, зато в избытке — идей, понимания и сочувствия.
Хорошо, допустим это; допустим также, что великоросс в основном славянин и что его прошлая история и повседневное поведение подтверждают наличие у него этих сугубо славянских качеств. Но как тогда объяснить его достижения — завоевания и победу над восточным владычеством, создание великой империи, которые явно являются результатом качеств совершенно иного рода и плодами, по которым его узнают? Совершая дело, зримо явленное миру в виде Российской империи, какой она существует сегодня, он, очевидно, доказал наличие и других качеств — помимо этих, более или менее пассивных, таких как восприимчивость, пластичность и способность к усвоению.
Как в деяниях ее великих людей, так и в труде миллионов безвестных и забытых, Россия — «сияющая именами, что помнят, и громкая именами, что забывают» — явила миру такие качества, как энергия, подчас неистовая (как в случае Петра Великого, который, будучи русским исключительным, был при этом русским типичным), трудолюбивое терпение, выносливость и упорство.
Если же, не удовлетворяясь словом «парадокс» и не опуская руки перед попыткой найти объяснение, мы рассмотрим вопрос глубже, что обнаружим?
Во-первых, в великороссе есть инородная примесь — влияние ассимилированного финского элемента, которое, по-видимому, способствовало закалке и энергии. Во-вторых, есть влияние климата.
Что касается инородной примеси, она несомненно должна была дать некий закаляющий и укрепляющий эффект, ибо у тех славянских народов, что остались совершенно чистыми, без какой-либо чужеродной примеси, мы не находим этой стойкости. Ее нет, например, у поляков — будь она у них в значительной степени, сегодня существовала бы большая Польша и малая Россия.
Затем встает вопрос о климате. Нет сомнений, что влияние русского климата на великороссов двойственно и порождает два противоречивых результата. С одной стороны, оно заставляет его бороться с враждебными силами природы — бороться он должен, насколько возможно, чтобы выжить, и потому эта борьба развивает в нем качества стойкости, энергии и силы. С другой — оно же заставляет его склоняться и покоряться непреодолимым стихиям, против которых всякое сопротивление безнадежно. Так в нем развиваются терпение, покорность и слабость.
Это, в свою очередь, объясняет ту черту русского характера, которая более всего смущает западноевропейца: смесь грубости и добродушия, доброты и бесчувственной жестокости. Сам факт того, что он закален борьбой за существование в отчаянных условиях, научил русского сочувствовать горю и страданиям ближнего. Отсюда его доброта, его сострадание к страждущим, одиноким и угнетенным — то, что поражает каждого, кто близко сталкивался с русским народом.
С другой стороны, перед лицом препятствий верх берет не природная жесткость, а стоицизм, которому его научила горечь борьбы. И к противнику, врагу или любому, кто нарушил его кодекс законов, он применяет жестокую расправу с той же непреклонностью, с какой сам готов был бы ее претерпеть, окажись он виновным в подобном проступке. Отсюда то спокойствие, с которым русский крестьянин может избить конокрада до полусмерти (или даже до смерти, если сочтет нужным) — с тем же стоицизмом, с каким он сам принял бы побои, будь пойман на краже и приговорен к той же каре.
Эта бесчувственность, этот отчаянный стоицизм заставляли людей изумляться, когда писатели, судившие по личному опыту, утверждали, что русский крестьянин по сути своей гуманен — даже более гуманен, чем другие европейцы того же сословия. Примеры жестокости — будь то в жизни или в литературе — естественно, впечатляют сильнее и запоминаются легче, чем «малые, незамеченные дела доброты и любви», чья суть как раз в том, что их не помнят.
Но хотя эти два качества сосуществуют, преобладает все же мягкость. Это его естественное состояние, а проявления жестокости обычно вызваны исключительными обстоятельствами. Иными словами, русского крестьянина можно назвать по натуре добродушным, гуманным и сострадательным существом, но способным — если того требуют обстоятельства — переносить или причинять страдания с невозмутимым спокойствием. Было бы большой ошибкой представлять его как существо, которое в обычном состоянии, в повседневной жизни, без всякой причины постоянно мечется между крайностями необъяснимой доброты и необъяснимой жестокости. Он по природе гуманен, по природе миролюбив и не склонен к насилию. Чтобы пробудить в нем жесткость и грубость, нужны исключительные обстоятельства, не говоря уже о пьянстве. Даже в пьяном виде он, как правило, склонен к добродушию; но если к хмелю добавляется давление чрезвычайных обстоятельств — скажем, необходимость наказания или мести, — тогда он способен на дикие крайности.
Лично в моем опыте общения с русским крестьянством я ни разу не сталкивался с проявлениями жестокости с их стороны, зато сотни раз видел примеры их доброты и отзывчивости.
Все это говорит о том, что в нем преобладают более мягкие и миролюбивые качества. Поэтому сочетание человеческой отзывчивости и животной бесчувственности можно считать не необъяснимым парадоксом, а скорее результатом двойственного урока, который он усваивает в суровой школе жизни и в тяжелой борьбе с природой. Он учится страдать — и потому сочувствовать страданию; он учится переносить страдания стоически — и потому, когда того требует случай, причинять их с тем же бесчувствием.
Если же мы перестанем рассматривать исключительно крестьян и расширим поле исследования, включив в него великороссов всех сословий, то на каждом шагу нас поразит двойственность, смешение противоречивых элементов — не менее разительное, чем сочетание гуманности и бесчувственности, столь характерное для крестьянина. Нас поражает отсутствие дисциплины, порождающее беспечное отношение к жизни, дух «авось» и «как-нибудь». Но рядом с этим духом, который в России зовется «ничего», мы встречаем примеры неистовой энергии, упорства и терпения перед лицом препятствий: например, в деяниях Петра Великого и Суворова; в том, как обычный русский рабочий или крестьянин берется за тяжелую работу; в таких явлениях, как оборона Севастополя или переброска войск по Транссибирской магистрали.
Русский рабочий время от времени демонстрирует необычайный прилив энергии, способность сделать чуть больше, чем кажется возможным, — это черта, характерная для молодых наций, вроде американцев.
Однажды в деревне в Средней России я наблюдал за установкой паровой машины. Мастер из Бремена приехал, чтобы собрать ее и запустить. Когда работа была закончена, немец уехал, оставив указание топить машину постепенно, аккуратно и медленно. Топливом служила солома; указания немца были выполнены, но тепла оказалось недостаточно, и машина не работала. Весь следующий день после его отъезда она оставалась неподвижной. На второй день я снова зашел и увидел, что машина исправно работает. Я спросил одного из рабочих, как им это удалось, и он ответил: «Нам велели топить по-немецки — медленно и понемногу; но это не помогало, и мы решили попробовать по-русски» — тут он сделал широкий жест, означавший «дать полный ход» — «так что мы закинули целую охапку соломы, и дело пошло на славу».
Это замечание показалось мне необычайно характерным. Под «по-русски» он подразумевал тот дополнительный импульс, избыточное усилие, чуть больше максимального, что позволяет людям преодолевать трудности.
Яркий пример этого — поведение крестьян в кризисных обстоятельствах, например при тушении пожара, когда огонь, раздуваемый сильным ветром, охватывает деревню. Я был свидетелем нескольких таких сцен. Энергия, с которой они спасают то, что можно спасти, и уничтожают то, что необходимо уничтожить, чтобы остановить распространение пламени, поразительная, почти сверхчеловеческая. Я никогда не видел такой энергии, такого упорства и вдохновенного мужества, особенно если учесть, что борьба неравная: пожар часто бывает обширным, а пожарные средства — скудными и неэффективными. Все зависит от человеческих усилий. И что особенно поражает — русские, которым часто не хватает личной инициативы, обладают в высшей степени способностью к совместным действиям. Они работают сообща, совершенно естественно, без нужды в особом руководителе.
Я помню яркий пример такого рода во время русско-японской войны, при отступлении от Та-ши-чао, когда отход огромного обоза был осуществлен без какого-либо централизованного управления — все происходило в идеальном порядке, словно само собой. Полковник Гадке, немецкий военный эксперт, бывший свидетелем этого, сказал мне тогда, что считает такую самоорганизацию удивительной и сомневается, смогли бы немецкие солдаты повести себя подобным образом в аналогичных обстоятельствах.
Еще один пример русской энергии в критических ситуациях продемонстрировало миру Мессинское землетрясение. Те, кто читал тогда корреспонденции в «Daily Telegraph», помнят почти чудесную самоотверженность русских моряков, спасавших людей из-под развалин. Очевидцы подтвердили мне правдивость газетных рассказов о невероятной ловкости, упорстве и отчаянной храбрости русских моряков.
Англичане, живущие на Сицилии, рассказывали мне, что сицилийцы включили подвиги русских моряков в свои легенды, поставив их в один ряд со Сциллой, Харибдой, Этной, Прозерпиной и Плутоном. Один английский очевидец также отметил две вещи, поразившие его: нежность, с которой русские моряки ухаживали за ранеными и больными, особенно за женщинами и детьми, и хладнокровную беспощадность, с которой они расправлялись с мародерами, как с вредными насекомыми. Это иллюстрирует то, что я говорил о крестьянах. Тот, кто видел, как русские мужики бросаются в самое пекло пожара, рубят и ломают все, что может усилить огонь, и спасают людей, скот и имущество, — не удивится подвигам русских моряков в Мессине.
Тесно связано с этой «избыточной энергией» свойство русского характера — не признавать границ, заходить за пределы возможного. Возможно, это происходит от недостатка самодисциплины, но, какова бы ни была причина, это явление в России повсеместно. Русский в сотне случаев любит «давать полный ход».
Есть стихотворение Алексея Толстого, выражающее это чувство, и звучит оно так:
«Коль любить, такъ безъ разсудку,
Коль грозить, такъ не на шутку,
Коль ругнуть, такъ сгоряча,
Коль рубнуть, такъ ужъ сплеча!
Коли спорить, такъ ужъ смѣло,
Коль карать, такъ ужъ за дѣло,
Коль простить, такъ всей душой,
Коли пиръ, такъ пиръ горой!»
Так, например, я часто видел, как пожилые люди из образованного класса, начав играть в карты, продолжали игру всю ночь напролет. Совсем недавно мне рассказывали о случае, когда компания играла тридцать шесть часов подряд, прерываясь лишь на короткие перекусы. Нигде время — или, точнее, обычные предрассудки относительно его ограничений — не имеют так мало значения, как в России. Если русская компания увлечена карточной игрой, они будут играть до тех пор, пока не наиграются; никому не придет в голову сказать: «Пора заканчивать, потому что уже поздно» или «Пора бы уже и спать». То же самое относится к еде и питью. Мысль о том, что «довольно» — это уже хорошо, максима «Лучше меньше, чем больше» — противоречат русскому темпераменту. Напротив, чтобы насладиться чем-либо в полной мере, русский стремится взять больше, а не меньше. Он убежден, что «довольно» и «пир» — две совершенно разные вещи, и что для настоящего «пира» нужно гораздо больше, чем просто «довольно».
В интеллектуальной сфере это же качество проявляется в высшей степени примечательно. Русский смел и дерзок в области мысли и идей. Он часто «робок характером, но смел в мыслях». Он не признает условных границ; он будет следовать своей мысли до логического завершения; и когда это завершение приведет к reductio ad absurdum, он примет «абсурд» с вопросом «А почему бы и нет?» Например, я помню, как один русский доказывал вред брака; когда после долгих рассуждений ему возразили, что осуществление его теории приведет к концу света, он ответил: «Но этого-то я и хочу».
В резком контрасте с этой интеллектуальной смелостью, в повседневной жизни русский часто проявляет робость, осторожность и отсутствие инициативы. Он часто демонстрирует боязнь ответственности и страх перед начальством; нежелание проявлять инициативу, идти новым путем; смесь подозрительности и страха к тем, кто готов брать на себя ответственность и выделяться актами самостоятельности. Возьмите любое административное учреждение в России, например земские управы, и вы увидите, что их работа отличается преувеличенной осторожностью.
Обычный русский по сути своей демократ — в хорошем и плохом смысле этого слова. Под плохим смыслом я подразумеваю ту сторону демократического духа, которая заставляет его бояться и не любить человека, возвышающегося над средним уровнем, высказывающего свое мнение и проявляющего моральную независимость. Этот контраст между интеллектуальной смелостью и робостью в поведении соответствует контрасту между способностью к мощному усилию, которую он иногда проявляет, и склонностью к лени и беспечности, которая проявляется столь же часто.
Таким образом, на каждом шагу мы сталкиваемся с двойственностью, с противоречием, которое искушает принять его как парадокс и двигаться дальше. Эти противоречивые качества не только сосуществуют, но часто сменяют друг друга с удивительной быстротой. В этом есть что-то спазматическое: русский может быстро переходить от одного настроения к другому — от отчаяния к безудержному веселью, от апатии к энергии, от покорности к бунту и обратно. Кроме того, великорусский крестьянин убежден, что нужно «ковать железо, пока горячо», что лето коротко, а время сельскохозяйственных работ ограничено. Это заставляет его работать очень напряженно в течение короткого периода, а затем бездельничать осенью и зимой. В результате нет народа, способного на такое мощное кратковременное усилие, и нет народа с меньшей способностью к постоянному, правильному труду.
Он также легко может увлечься внезапной страстью — к человеку, вещи, книге, идее или занятию — и столь же внезапно охладеть к ней. Система правления нередко подчеркивала эту склонность своими действиями. Например, в одно время она поощряла определенное направление мысли, особые книги и идеалы во всех школах России, а в другое — приказывала этим же школам сжигать то, чему они прежде поклонялись, и поклоняться тому, что прежде сжигали. Г-н Леруа-Больё объясняет эти быстрые смены настроений и резкие контрасты влиянием климата. Он утверждает, что такие внезапные перемены отражают крайности климата: долгую холодную зиму, знойное лето, а также весну и осень, когда зачастую за один день жара сменяется сильным холодом. Теория кажется правдоподобной, но можно привести примеры других стран с не менее изменчивым климатом, столь же богатым резкими перепадами и контрастами, где это не оказывает подобного воздействия на жителей.
Например, климатические контрасты в Канаде и Америке столь же резки, однако канадцы и американцы не демонстрируют столь поразительной изменчивости и подвижности темперамента. Какой бы ни была причина, эта подвижность характерна для русского человека, и тесно связана с ней, пожалуй, самая яркая его черта — та, что в какой-то мере является отличительной особенностью всех славянских народов.
Это — русская пластичность, его податливость и гибкость, из которых проистекают его способность к пониманию, усвоению и подражанию, а также соответствующий недостаток оригинальности и творческой силы; большая человеческая снисходительность и моральная терпимость, но при этом отсутствие дисциплины и склонность к распущенности; отсутствие лицемерия, но зачастую и недостаток твердых моральных устоев; способность к всестороннему приспособлению — как нравственному, так и физическому — и безграничная гибкость ума.
Применение теории Тэна о «господствующей способности» (faculté maîtresse) обычно кажется произвольным, но как бы то ни было, эта группа качеств, которую лучше всего можно обозначить словом «пластичность», является если не главной пружиной русского темперамента, то одной из его наиболее заметных черт. Эта пластичность одновременно служит и силой, и слабостью, но она дополняется и уравновешивается кое-чем другим, о чем я скажу позже. А пока давайте обсудим последствия этой пластичности, на которых всегда акцентировали внимание все исследователи русского характера и нации — как русские, так и иностранные.
Достоевский, назвав это качество «всечеловечностью», считал его главной чертой русского народа. Г-н Леруа-Больё склонен видеть в этом faculté maîtresse русских. [1] Профессор Милюков в книге о России, написанной специально для западноевропейцев, с самого начала своего труда подчеркивает важность этого свойства и, комментируя его, добавляет глубоко значительное замечание, что русскому недостает «цемента лицемерия» — выражение, которое я часто цитировал ранее, но которое слишком важно, чтобы опускать его при рассмотрении русского характера. Некоторые критики сомневались в существовании этой пластичности среди крестьянства. Это не совпадает с моим опытом. Я обнаружил, что русский рабочий быстро понимает, что от него требуется, и обладает разносторонней способностью браться за различные ремесла.
Я знаю одного неграмотного крестьянина, который, поработав под началом французского повара, научился — и до сих пор продолжает, к восторгу более зажиточных крестьян, нанимающих его услуги по праздникам, — воспроизводить изысканную простоту, вкус и совершенство лучшей французской кухни. Среди крестьян и солдат (которые суть те же крестьяне) я встречал удивительно разносторонних людей — способных одновременно приготовить изысканный обед, починить часы, изготовить фейерверк и написать театральные декорации. В случайных беседах с крестьянами и рабочими по всей стране я никогда не натыкался на глухую стену упорного непонимания, но скорее постоянно ощущал встречное движение мысли. Иностранные архитекторы и другие работодатели не раз говорили мне, что русские ремесленники, как правило, легко приспосабливаются и быстро схватывают новые идеи.
Что касается гибкости ума русских вообще, любого сословия, она никогда не переставала меня поражать. Попробуйте объяснить русскому что-то ему незнакомое — карточную игру, идиоматическое или разговорное выражение на иностранном языке, трудно поддающееся точному определению (например, слово prig, «ханжа»), — и вы удивитесь, как быстро он схватывает суть. Если это игра — все возможные комбинации; если слово — все оттенки его значения. Проведите тот же эксперимент с интеллигентным немцем — и результат вас поразит.
Еще один показательный пример — способность русских понимать комический гений других народов, который часто остается закрытой книгой для иностранцев. Достаточно вспомнить популярность в России книг, вся соль которых — в национальном юморе: произведений Джерома К. Джерома, В. В. Джейкобса, пьес Бернарда Шоу, рассказов Редьярда Киплинга, эссе Г. К. Честертона. Переводы пьес Шоу сейчас популярны в России и часто ставятся; но любопытно, что нравится в них именно юмор, а не серьезное содержание. Пока ставили только такие пьесы, как «Профессия м-с Уоррен», делая упор на их серьезную сторону (во время революции один театр даже имел нелепую идею — такова была фанатичная настроенность интеллигентной буржуазии — поставить «Ученика дьявола» как революционно-политическую пьесу!), автор не добился популярности. Теперь все иначе. После постановки «Цезаря и Клеопатры» в Московском государственном театре и широкого распространения дешевых изданий его пьес публика смогла по достоинству оценить его творчество — и оценила мгновенно. И важно то, что привлекло и понравилось именно ирландское остроумие, свойственное Бернарду Шоу, а не проблемы или социология, которыми русские пресыщены, если не сказать — перекормлены за последние пятьдесят лет. [2]
Что касается этой способности понимания, есть еще одна любопытная сторона, которую я часто замечал. Всестороннее развитие способностей в России встречается гораздо чаще, чем в других странах. Здесь реже можно встретить человека с резко выраженными одними качествами и полным отсутствием других; гораздо чаще попадаются люди, развитые во всех отношениях до определенной степени.
В Англии, например, нередко можно встретить блестящего знатока латыни, который при этом не способен сложить два и два и совершенно невежествен в высшей математике и родственных науках. Или человека, любящего литературу, но абсолютно глухого к музыке, и наоборот; или того, кто обладает врожденным пониманием всех физических наук и всего, что связано с механикой и инженерией, но совершенно равнодушен к литературе и искусству. В России гораздо чаще встречается тип, обладающий основами математики, общими познаниями в науке и философии, а также базовыми знаниями литературы и поверхностным знакомством с музыкой и искусством. Отчасти это результат врожденной разносторонности, отчасти — бюрократической и демократической системы образования. Это обоюдоострое оружие: выигрывая в широте охвата, теряешь в оригинальности и глубине.
Мне не раз приходилось встречать русских, которые стыдились, если их заставали незнающими какое-то новое или старое явление в зарубежном искусстве, литературе или музыке; им казалось, что этим они доказывают недостаток «образования», обязательного для каждого культурного человека. Действительно, русское слово, означающее культуру — «образование», — играет важную роль среди образованных русских. [3] Несколько русских помещиков и врачей, с которыми я встречался во время войны, часто говорили, что человека, не знающего математики, нельзя считать «образованным». Но это так называемое образование, хотя в некоторых случаях может быть богатым плодом разностороннего ума — если сочетается с любознательностью и трудолюбием — часто оказывается поверхностным и бесплодным результатом бюрократической системы обучения.
Это один из примеров двойственных последствий русской «пластичности». Рассмотрим теперь некоторые другие. Я говорил, что это качество одновременно служит и силой, и слабостью, и что в целом оно дополняется и исправляется чем-то иного рода. В чем его сильные стороны, его положительные качества? Первое и, пожалуй, самое важное — это та широкая и теплая человечность, которая проистекает из этой всеобъемлющей пластичности. Человечность русского народа богата и щедра, а ее богатство, щедрость и теплота придают ей мощную движущую силу. Кто-то несколько лет назад предсказывал, что в будущем американцы и русские преуспеют во всем благодаря одной только теплоте своих сердец.
Тесно связанное с этим качеством (фактически являющееся его частью) — христианское милосердие русских, их сочувствие, которое, безусловно, представляет собой наиболее привлекательную их черту. Оно позволяет им не только проявлять большую терпимость к слабостям и причудам ближних, но и понимать людей, отличных от них самих, извлекая из них и усваивая то, что может быть полезным. Второй положительный результат русской пластичности, способствующий силе — это их способность приспосабливаться к чужим людям, вещам, местам и обстоятельствам, ко всему новому, что делает их прекрасными колонизаторами. Именно поэтому невозможно предсказать, какие новые направления могут возникнуть среди русского народа, какой поворот может принять его история — ведь их приспособляемость в любой момент может расшириться на новые сферы, от науки до политики и политических институтов. Это открывает широкое поле возможностей. Для России и русского народа все еще простираются огромные «свежие леса и новые пастбища», и русский человек со своей особой приспособляемостью имеет перед собой обширные области для исследования во всех сферах жизни. Карьера Петра Великого доказывает, на что способен русский темперамент, когда в его природе возобладает склонность к приключениям и приспособлению и получит полную свободу действий.
Опять же, возможно, именно отсутствие ограничений и преград в его природе объясняет его энергию — если он энергичен. Подобно тому, как в сфере умозрительных рассуждений он готов доводить свои идеи до логического завершения, так и в сфере действий, если он оказывается предприимчивым и энергичным, он не признает никаких препятствий и границ. Он будет творить чудеса, он будет работать, не имея готового материала, с энтузиазмом и воодушевлением. Это сильная сторона русского гения. Это то, что отличает Петра Великого от всех других гениальных монархов, Суворова и Скобелева от других гениальных генералов, Пушкина от других гениальных писателей, русских инженеров от других гениальных инженеров, русских танцоров от других гениальных танцоров. Порыв, напор, дополнительный прилив энергии, пренебрежение к недостаточности имеющихся средств, презрение к препятствиям и трудностям, отчаянная решимость достичь намеченной цели.
Думаю, мне удалось вкратце подытожить положительные качества, способствующие силе, которые являются результатом русского темперамента.
Теперь обратимся к другой стороне: слабостям и недостаткам, проистекающим из этих качеств.
Я уже упоминал о том, что культура, проистекающей из бюрократического идеала всестороннего образования, поверхностна. Другая грань человечности русских, способствующая слабости — это их снисходительность: частая бесхребетность, которую профессор Милюков так удачно назвал «отсутствием цемента лицемерия». Это, конечно, не может не приводить к распущенности, неряшливости, лени, растрате энергии, времени, денег, беспорядку и анархии. Это означает, что часто соглашаются на более низкий стандарт, когда обстоятельства требуют более высокого; что важные вопросы часто решаются фразой «Ну и что?»; что дисциплина не соблюдается в случаях, когда ее строгое соблюдение крайне важно. Я уже останавливался на этом вопросе в связи с войной и другими темами и не буду далее развивать его; отсутствие лицемерия, которое заставляет человека принимать другого со всеми его достоинствами и недостатками именно таким, какой он есть, и вместо того, чтобы осуждать его, понимать его слабости и сочувствовать им, рассчитывая на встречное снисхождение к собственным недостаткам — не может не приводить к тем же последствиям, что и отсутствие цемента для здания, как сказал профессор Милюков.
Здание развалилось бы на части, если бы отсутствие этого «цемента» не возмещалось положительными качествами, о которых я уже говорил. С другой стороны, отсутствие ограничений в русской натуре, хотя иногда и объясняет мощь его энергии, в других случаях становится причиной необузданности в поступках и идеях, отсутствия баланса, чрезмерных крайностей, непоследовательности в поведении и взглядах, склонности к резким перепадам настроения — от приступов энергии до полной апатии, быстрой смене энтузиазма скепсисом, а также склонности сдаваться, переоценивать противника и недооценивать собственные силы и возможности. Я особенно заметил это во время войны. Офицеры быстро переходили от неоправданных надежд к совершенно необоснованному пессимизму. Они не учитывали, что если их положение трудное, это не значит, что положение противника непременно совершенно удовлетворительное; что если ошибки допукаются с их стороны, это не доказывает непогрешимости врага; и этот неоправданный пессимизм не раз — особенно в случае с битвой при Ляояне — оказывал роковое влияние как на ведение кампании, так и на моральный дух войск.
Еще одним следствием русской пластичности, ослабляющим характер, является отсутствие дисциплины. Наиболее широко известный факт о русском народе сегодня — это его борьба за политическую свободу: деспотизм, существовавший в прошлом; различные попытки уничтожить его, сначала отдельными лицами, затем движениями и, наконец, значительной частью образованных классов нации, достигшие кульминации в революции, которая длилась с перерывами три года. Отсутствие политической свободы или ее относительный недостаток по сравнению с другими странами, а также неспособность русского народа добиться ее в желаемой мере, когда значительная часть населения предприняла для этого попытки, кажется мне обусловленными исключительно отсутствием личной дисциплины у отдельных русских, особенно у представителей образованного профессионального среднего класса, который был главной движущей силой революционного движения. Политическая свобода не может существовать без дисциплины; и средний русский интеллигент, бросаясь в борьбу за политическую свободу, отказывался пожертвовать даже малейшей частицей личной свободы (liberté de mœurs), которой он пользовался в большей степени, чем жители любой другой европейской страны, и которая не только несовместима с дисциплиной, но и деятельно способствует деспотическому поведению по отношению к окружающим. Нет страны в мире, где человек пользуется такой большой личной свободой, где liberté de mœurs так велика, как в России; где человек может делать что угодно почти без вмешательства или осуждения со стороны окружающих; где так мало моральной цензуры, где свобода абстрактной мысли или эстетического творчества так велика.
Например, в России никому и в голову не придет призывать к ответу человека на государственной должности за погрешности в личной жизни; такие вещи, как развод или наличие внебрачной семьи, вызывают полное равнодушие. Театральная цензура, существующая в Англии, показалась бы русскому невероятной. Политическая и религиозная цензура существовали и в свое время сильно давили на прессу, но запретить пьесу Метерлинка, Ибсена или Бернарда Шоу на том основании, что она может подорвать общественную мораль, было бы в России неслыханным делом.
С другой стороны, пресса часто обсуждает с полной свободой вопросы, которые не упоминаются в английских газетах, а что касается книг — нет такой темы, которой они сторонились бы. Некоторые мыслители согласны, что личная свобода — свобода мысли и нравов — всегда процветает более свободно при политическом деспотизме, чем при политической демократии. Ренан, например, приводит в этом отношении режим Нерона, который он сравнивает благоприятно (что касается свободы мысли) со строгой цензурой, осуществлявшейся афинским правительством в период его расцвета. Есть мыслители, которые считают такую свободу мысли и нравов более ценным благом, чем любые избирательные привилегии и косвенный контроль над государственным управлением, законодательством и расходами. Как бы то ни было, одно несомненно: чтобы обрести политическую свободу, необходимо пожертвовать определенной долей этой неограниченной свободы поведения, поступков и нравов со стороны индивида. Русская интеллигентная буржуазия, русский пролетариат и, прежде всего, русские революционеры-боевики не сумели взглянуть на дело под этим углом; и своим произвольным поведением, неспособностью пожертвовать партийным духом, личными и классовыми интересами и амбициями ради интересов общества; своим неумением действовать с достаточной дисциплиной, чтобы обеспечить необходимый минимум порядка и сотрудничества; упорно отказываясь учитывать интересы своих ближних, если они расходились с проповедуемыми теориями, они сумели оттолкнуть и в конечном счете потерять поддержку общественного мнения, которое первоначально было на их стороне, и сделали невозможной революцию, которая изменила бы всю систему правления. Они, конечно, кое-чего добились, и достигнутое стало результатом временного сотрудничества и временной дисциплины, которые, однако, были недолговечны.
Нежелание подчиняться дисциплине — один из дурных плодов русской «пластичности»; является ли это недостатком или достоинством, я не берусь судить. Каждый волен придерживаться собственного мнения на этот счет; но это, несомненно, отрицание политической свободы и главное препятствие, которое русским предстоит преодолеть на пути к ее достижению. Думаю, теперь я упомянул наиболее важные слабости, которые сопровождают или, возможно, являются результатом добродетелей русского качества «пластичности». Остается рассмотреть еще один элемент русского характера, прямо противоположный пластичности.
Может существовать сотня неосязаемых влияний и течений, которые исправляют эту податливость; но в случае великоросса качество противоположного рода — не пластичность и не податливость, которое первым приходит на ум и является наиболее заметным, — это его дух позитивизма и реализма. Я говорю о великороссе, потому что среди других славянских народов, а также среди поляков и малороссов это качество явно отсутствует. Возможно, это результат примеси финской крови в великорусском характере; или, может быть, следствие более сурового климата; или, что более вероятно, и того и другого. Оно пронизывает все классы великороссов. У крестьян он принимает форму здравого смысла. Проницательность и здравый, практический ум — качества, которые он ценит превыше всего; велико его презрение к человеку «безъ Царя въ головѣ», как гласит его собственная пословица. У русского крестьянина есть множество пословиц, которые являются метким и зачастую красочным выражением проницательной и практической мудрости. С другой стороны, русскому крестьянину трудно понять абстрактное слово. Однажды у меня был разговор с крестьянином о «расстоянии». Он сказал: «Полагаю, это то, что мы называем верстами».
Даже в своей религии, и особенно в ее соблюдении, русский крестьянин проявляет трезвую практичность. Это положительное качество, этот реализм — основательный, земной, чуждый и враждебный всему абстрактному и метафизическому — заметен повсюду у великороссов: в их песнях, фольклоре, сказках, литературе, драматургии, искусстве и поэзии. Сравните самых романтичных поэтов России, например Лермонтова и Пушкина, с романтическими поэтами других стран — это все равно что сравнивать картины голландской школы с полотнами Блейка. Лермонтов по духу ближе к Теккерею, чем к Шелли и Байрону, а Пушкин — к Стендалю, чем к Гюго и Мюссе. Простота, естественность, близость к фактам и природе, реализм — не в узком смысле той или иной эстетической школы, а как любовь к действительности и приближенность к ней — вот главные отличительные черты всего русского искусства: от былин XV века и сказок, передаваемых изустно с незапамятных времен, до романов Толстого и Тургенева, басен Крылова, поэм Некрасова, рассказов Горького, пьес Островского и Чехова. [4]
Этот позитивизм, практический дух, прирожденный реализм служат мощным противовесом славянской пластичности и гибкости. Он подобен твердой косточке в мягком плоде. Именно он объясняет ту крепкую основу в характере великоросса, его изобретательность и практический успех в обращении с людьми и вещами, его упорство и стойкость.
Поэтому, если бы меня попросили как можно короче охарактеризовать великоросса, я бы сделал это так:
| Положительные | Отрицательные | |
| 1. Пластичность и ее последствия: | (a) Человечность. | Снисходительность и распущенность. |
| (b) Приспособляемость. | Недостаток самобытности. | |
| (c) Гибкость ума. | Поверхностность. | |
| (d) Отсутствие лицемерия. | Бесхребетность. | |
| (e) Свобода мысли и нравов. | Недостаток личной дисциплины и как следствие — политической свободы. | |
| 2. Отсутствие связей, преград и границ (что можно считать тесно связанным с пластичностью). | (a) Порывистая энергия | Безрассудство в поступках и неумение соблюдать меру. |
| (b) Смелость мысли. | Скромность поведения. Резкие перемены и переходы от энергии к бездействию, от оптимизма к пессимизму, от бунта к покорности. Боязнь ответственности. | |
| 3. Позитивизм — реализм и здравый смысл. | (a) Терпение и целеустремленность. | Недостаток индивидуальности, самостоятельности и гражданского мужества. |
| (b) Энергия сотрудничества. |
Думаю, я мог бы подкрепить этот список множеством примеров; но, в конечном счете, обобщения — вещи неудовлетворительные и обманчивые, ибо человеческая природа, а особенно русский характер, сложна и утонченна — «изменчива и многообразна» (ondoyant et divers). И все же, хотя обобщения вводят в заблуждение, я знаю по опыту, что они часто столь же желанны для читателя, сколь и заманчивы для писателя. Ведь если они оказываются содержательными, то дают критику точильный камень для оттачивания остроумия, серьезному читателю — тему для размышлений, а легкомысленному — броскую фразу. А легкомысленный читатель больше всего любит броские фразы. Это избавляет его от необходимости читать книгу, позволяя при этом обсуждать ее. Именно по этой причине я завершу эту главу обобщений одним последним обобщением. Вот оно: если бы нас попросили назвать три английских типа, которые в английской истории или литературе в совокупности воплощают английский характер, и предположим, мы назвали бы Генриха VIII, Джона Мильтона и мистера Пиквика — то какие три русских типа из истории и литературы соответствовали бы им и суммировали бы русский характер?
Лично я ответил бы: Петр Великий, князь Мышкин и Хлестаков. И добавил бы, что почти в каждом русском можно найти черты всех этих трех персонажей.
Я вкратце опишу их характеристики для тех, кто с ними не знаком, ибо Мышкин и Хлестаков принадлежат литературе. Петру Великому я посвятил целую главу, которая последует далее. Здесь достаточно сказать, что он был непревзойденным мастером, воплощением энергии; необузданным во всем; гуманным, но подверженным внезапным вспышкам ярости; говорил хорошо, писал плохо и пил много. Он работал, не имея готового материала; все создавал сам. До последнего дня оставался учеником, но никогда — дилетантом.
Князь Мышкин — герой одного из романов Достоевского. Он так называемый «идиот», «простофиля», но с той разницей, что он вовсе не глуп. Оружие и пороки мира бессильны перед его бескорыстием; его простодушие видит насквозь уловки хитрецов и обман коварных; его любовь сильнее ненависти ближних; его сочувствие действеннее их злобы; он — оазис в бесплодном мире; он прост, здравомыслящ и проницателен, и все эти качества — ветви растения, коренящегося в доброте.
Хлестаков — герой знаменитой пьесы Гоголя «Ревизор», и я не могу сделать лучше, чем процитировать собственное резюме Гоголя об этом персонаже:
«Лѣтъ двадцати трехъ, тоненькій, худенькій; нѣсколько приглуповатъ и, какъ говорятъ, безъ Царя въ головѣ, — одинъ изъ тѣхъ людей, которыхъ въ канцеляріяхъ называютъ пустѣйшими. Говоритъ и дѣйствуетъ безъ всякаго соображенія. Онъ не въ состояніи остановить постояннаго вниманія на какой-нибудь мысли».
Кроме того, он в некотором роде напоминает описание Командора Сина в «Современном путешественнике»:
«Ленив и немного лгун;
Неряшлив в одежде;
Склонен к пьянству;
Азартен сверх меры,
И никогда не платит». [5]
Теперь, в качестве последнего обобщения, скажу: в каждом русском есть что-то от Петра Великого, от Мышкина и от Хлестакова.
[1] «Гибкость его ума кажется безграничной, и эта легкость, с которой он все усваивает, могла помешать самостоятельному развитию национальной самобытности».—Leroy Beaulieu, Vol. I.
[2] А уж как этой «идейностью» нас перекормили за годы советского господства! — Прим. ред.
[3] Слово «образъ» означает шаблон, модель; культура («образованіе») в русском языке
практически означает обучение по заданному образцу и в соответствии с эталоном.
[4] «По замечанию одного из ее писателей, именно в многовековых тяготах колонизации Великороссии сформировалась эта склонность видеть во всем непосредственную цель и практическую сторону жизни… В нации, как среди образованных слоев, так и в невежественных массах, господствует более или менее осознанный позитивизм». — Леруа-Больё.
[5] “Lazy and somewhat of a liar;
A trifle slovenly in dress;
A little prone to drunkenness;
A gambler also to excess,
And never known to pay” (Хилер Бэллок).
Просмотров: 16