Трудно передать словами точную картину страны тому, кто никогда ее не видел; с другой стороны, возможно, удастся исправить в сознании читателя некоторые предвзятые представления и ложные впечатления, почерпнутые им из случайных художественных книг, журналов или слухов. Я убежден, что, независимо от возможности передать хоть сколько-нибудь верный образ, читателю необходимо иметь в уме некий фон: чтобы, читая о людях, учреждениях и событиях, он представлял их происходящими не в некоем туманном пространстве, а в конкретных физических условиях. Во всяком случае, можно сказать, чего такой фон точно не включает, чего в нем не было, нет и никогда не будет.
Я постараюсь искоренить из сознания читателя, никогда не бывавшего в России, элементы картины, которые попросту невозможны, и насколько возможно предложить более правдоподобные. Для этого я обращусь к собственному опыту. Я довольно хорошо помню, каким представлял себе Россию до того, как увидел ее.
Мои знания складывались из нескольких изображений Москвы и Петербурга, висевших в детской, — но это были сухие, точные цветные фотографии, никак не затрагивавшие воображение и потому не оставившие во мне следа; из книги Жюля Верна «Михаил Строгов» (она была иллюстрирована и крайне богата вымыслом, поэтому запомнилась); а также из других произведений вроде «Возвращенного» («Called Back»), «Моей официальной жены» (превосходная книга), «Сеятелей» («The Sowers»), «Федоры» Сарду, пьесы «Красный фонарь», множества журнальных статей, иллюстрированных газет и рассказов знакомых.
Среди тумана, созданного этой мешаниной вымысла, встречались и крупицы правды — их я почерпнул от отца, жившего в России в молодости. Мелкие детали не вписывались в общую картину, и я держал их особняком. Я также читал много русских книг, но люди и события, описанные, например, в романах Толстого, казались мне настолько похожими на то, что я видел вокруг, что я и не думал, будто они происходят где-то еще, кроме Англии или Франции. Более того: герои Толстого казались мне единственными в книгах, кто походил на реальных, живых людей; описание русского общества у него могло быть верным или нет, но мне казалось, что это единственное правдивое и яркое изображение лондонского общества. Это лишь укрепляло меня в мысли помещать его персонажей в уже знакомый мне фон.
С Тургеневым, конечно, было иначе. Его герои казались мне другими, но при этом я не считал, что они — сколь бы психологически интересны и художественно выписаны ни были — достигали той степени живой, говорящей реальности, как у Толстого. Не думаю так и теперь, когда видел воочию людей, с которых он мог писать свои образы. Я имею в виду людей тургеневского поколения. Поэтому я представлял себе его романы разворачивающимися в некоей неопределенной стране, где много сена и елей, где едешь верст на двадцать в тарантасе, пока не приедешь в усадьбу соседнего помещика, где собирается пестрый круг гостей: скептичный и утонченный старый господин, говорящий по-французски; либерал, но в глубине души совершенно не освободившийся от предрассудков; его жена, увядшая красавица, больная, с загадочной улыбкой, бархатными глазами и вкрадчивым голосом; дочь с короткими волосами и в белом платье, молчаливая, но с холодным, магнетическим обаянием; сын хозяина, студент, которому все наскучило, и его друг, курящий длинную трубку, читающий Локка и флиртующий с горничной. Я представлял их всех весьма думающими людьми, любящими до глубокой ночи обсуждать отвлеченные вопросы.
Кроме того, крестьянскую жизнь и охотничьи сцены я воображал происходящими в стране, похожей на Германию. Но когда я думал о России, это слово вызывало в памяти не Толстого или Тургенева, а ту Россию, которую я сам создал из английской и французской литературы.
Я пишу это, потому что уверен: такой опыт типичен. Я часто слышал, как люди, никогда не бывавшие в России, рассуждают о ней, и понимал, что картина в их головах очень похожа на мою прежнюю.
Суть этой картины была примерно такова: страна, где практически нет лета — лето вообще не входило в эту схему, не говоря уже об осени и весне. Зато царила вечная зима. На этом сером, замерзшем ландшафте, изредка освещаемом полуночным солнцем, стояли варварски пестрые здания; все церкви были соборами, причем не столько византийскими, сколько мавританскими или индийскими; частные дома в городах сверкали внутри и снаружи украшениями. Комнаты были высокие, с куполами, сплошь позолотой и алебастровыми колоннами, напоминавшими Альгамбру. Это представление, несомненно, распространено: когда несколько лет назад на сцене театра Его Величества с большой тщательностью ставили «Воскресение» Толстого, московская гостиная, где князь Нехлюдов навещал друзей, была изображена как высокое, вычурное, сверкающее помещение, скорее похожее на ресторан, тогда как в действительности это была строгая комната в стиле ампир или ранне-викторианском.
В деревне я представлял себе большие каменные феодальные замки с рвом, валом и подъемным мостом; замки стояли либо на крутых горах, либо посреди лесов. Рек не было, кроме одной нефтяной, которая горела где-то в Сибири, возле Иркутска — города, который я воображал ослепительной варварской крепостью, полной орд разукрашенных татар (как же я ошибался, увидев его в реальности!). Что касается людей, то их было всего три класса: дипломаты в вечерних костюмах, прячущиеся за портьерами, чтобы подслушать государственные тайны, пророненные ничего не подозревающими иностранцами; генералы в меховых шапках, которых можно было подкупить за соверен, чтобы они сделали что угодно; полицейские и нигилисты.
Последний класс был обширен и включал в себя угрюмых, голодных крестьян и княжон — особенно княжон. Все княжны были нигилистками. С виду они нигилистками не казались, но тем не менее были ими. Они были невероятно красивы, всегда носили меха — даже вечером и в разгар лета (хотя тогда меха сочетались с атласом); они курили папиросы и прятали где-то на теле — в самых неожиданных местах (в украшенных драгоценностями головных уборах или портсигарах) — динамитные бомбы размером с конфету и смертоносные, как десятидюймовые снаряды.
Что касается остального населения, то любой, кто не был нигилистом, принадлежал к полиции — он не носил полицейской формы (как и нигилист не выглядел как нигилист), но состоял на службе, и непременно в «Третьем отделении». Что это было, я не знал, кроме того, что оно было ужасно. Время от времени полиция угрожала людям кнутами: кнут представлялся мне орудием из сплетенной проволоки. Сразу стоит уточнить, что русское слово «кнут» — обычное название для хлыста (который использовался прежде в уголовных наказаниях примерно как британская «кошка-девятихвостка»). Однако в повседневной жизни России кнут встретишь нечасто. Извозчики, например, редко им обзаводятся, а если и есть, то это жалкое подобие — палка с веревочной плетью.
Дополню рассказ о своих фантазиях. В этой странной стране, где в любой момент могли напасть орды пестро одетых варваров-татар, увешанных блестками (тут авторитетом был Жюль Верн), и станцевать перед путником, чтобы потом выколоть ему глаза, правил Белый Царь. Он жил в Кремле, в мраморных залах, где вечно царил холод (почему он не мог позволить себе растопить печь — загадка) и совещался с генералами о последних новостях из нигилистического лагеря, подслушанных дипломатами. Иногда он прогуливался по дороге, которую нигилисты успели подкопать, и непременно взлетел бы на воздух, если бы не любовные интриги нигилистки-княжны, вечно отвлекавшейся в самый момент, когда ей следовало нажать кнопку, чтобы произвести взрыв.
Кто-то скажет, что эта картина невероятно преувеличена. Так и есть — но не больше, чем изображение русской жизни в романах вроде «Сеятелей» или на английской сцене. Она не дальше от истины, чем то, что часто приходится слышать и читать о России. Приведу еще один пример. Возьмем известные, великолепные строки из «Уэринга» Браунинга:
«Или кто в Москве, направляясь к царю,
Самыми скромными шагами,
По яркой кремлевской мостовой,
Украшенной серпентином и сиенитом,
Идет вместе с пятью другими генералами,
Которые одновременно нюхают табак,
Чтобы у каждого был повод
Словно платок, развернуть свою перевязь,
Которая (сама мягкость!) все же из материала,
Который держит прочнее стальной цепи
И не оставляет на величественной белой шее ни царапины?» [1]
Это прекрасная поэзия, но как изображение России она столь же далека от истины, как Жюль Верн. В своих интересных лоуэлловских лекциях «Картины русской истории и литературы» [2] князь Сергей Волконский рассказывает характерный анекдот: «Помню, одна американка откровенно призналась, что не любит русские книги о русской жизни: ей казалось, что в них недостает «местного колорита», все слишком привычно; куда больше ей нравились английские романы о России — они были куда «русскиее». Это показательно. «Русский роман», каким его знают в Англии, приобретает экзотический шарм: снега, волки и агенты полиции с угрозой Сибири на заднем плане придают изображению человеческих страстей тот самый лоск, который другие авторы пытаются создать, перенося действие в Центральную Африку или Новую Зеландию».
Недавно я остановился в одном небольшом русском провинциальном городке, где проходило ежегодное собрание уездного земства. Однажды после обеда я отправился на прогулку с моим русским другом, и когда мы достигли окраины города и огляделись вокруг, то одновременно воскликнули: «Какая типично русская картина!» Я сказал другу, что она сильно отличается от того, что большинство иностранцев, никогда не бывавших в России, представляют себе под «типично русской сценой».
Был осенний день в конце октября. Небо безоблачное, светло-голубое, прозрачное, ясное и ослепительное. Воздух был настолько чист, что дальние очертания пейзажа виднелись так же отчетливо, как на фотографии. Вся картина обладала четкостью снимка. Мы стояли на деревянном мосту, перекинутом через узкую и совершенно неподвижную коричневую реку; берега ее были пологие, песчаные, и с одной стороны к мосту вели деревянные ступеньки, а с другой — такие же ступеньки поднимались на противоположный берег. По одну сторону реки, примерно в тридцати ярдах от нее, раскинулся город на ровной местности; по другую сторону простиралась равнина — плоская, темно-коричневая, пересеченная дорогой.
Со стороны города справа виднелся большой собор, четвертый по величине в России: его стиль, пожалуй, можно назвать классическим — фасад украшали пять крупных коринфских колонн, поддерживающих фронтон, и купол; стены, купол и колонны были выбелены. Чуть левее и дальше стояла другая церковь с белой колокольней и круглым куполом ультрамаринового цвета. Вокруг церкви расстилалось открытое пространство, а вдоль реки начинался ряд домов, обозначавших границу города. Это были в основном невысокие двухэтажные дома — одни кирпичные, побеленные, другие деревянные. Угловое здание улицы, упиравшейся в площадь перед собором, представляло собой казарму — двухэтажное, серовато-коричневое, каменное. Дорога перед ним была песчаной, пыльной, бурого цвета.
На другом берегу реки дома стояли редко, кое-где, и принадлежали беднякам. Они были одноэтажные, срубленные из горизонтально уложенных бревен, с железными крышами; но справа от дороги выделялось более крупное белое здание с высокой трубой, из которой валил дым: какая-то фабрика. Рядом с ней возвышалась деревянная ветряная мельница; у нее не хватало одной из четырех лопастей. Вдалеке, на горизонте равнины, виднелся голый коричневый лес.
Облокотившись на перила моста, мы заметили у левого берега реки плот, а на нем — маленький деревянный домик с окнами и плоской крышей; на плоту толпились женщины в пестрых ситцевых платьях, стиравшие белье. Пятеро или шестеро солдат наблюдали за ними. Солдаты были в серо-коричневых грубых шинелях; некоторые приносили свертки с бельем для стирки, другие перебрасывались шутками с прачками.
У наших ног, привязанная к одной из опор моста, стояла плоскодонная баржа, и на ней солдат в черном мундире и сапогах стирал свое белье сам — должно быть, спустился с моста, чтобы добраться до нее.
В воздухе не было слышно ни звука, кроме плеска воды при полоскании белья. Но вот с равнины, по пыльной, разбитой дороге, потянулась вереница плоских телег, скрипя одна за другой; первые пять шли без возниц, все были доверху нагружены мешками. Рядом с шестой шел хозяин — бородатый мужик в грязном коричневом кожухе на овчине. Время от времени он покрикивал на лошадей, направляя движение всей вереницы. Вскоре телеги переехали мост, свернули в город, и их скрип постепенно затих вдали; ленивая тишина вновь опустилась на это место — настолько глубокая, что весь пейзаж казался цветной картиной волшебного фонаря.
Потом тишину снова нарушил стук колес: на этот раз это была тройка —повозка, запряженная двумя лошадьми (однако именно в этой повозке было только две лошади, одна в центре, другая сбоку, так что место для третьей оставалось свободным). Видно было, что это почтовые лошади земства; в узкой коляске, рассчитанной на двоих, сидели два прилично одетых господина — возможно, один из них врач, — а на облучке, находящемся на одном уровне с сиденьем, возница в темно-синей фуражке и бушлате причмокивал губами — так в России принято понукать лошадей.
Снова воцарилась тишина, изредка нарушаемая сонным квохтаньем кур в соломе у придорожных домов, лишь подчеркивавшим безмолвие.
Но когда мы взглянули в сторону города, на бурую улицу между рекой и домами, то увидели вдали, золотящуюся в косых лучах солнца, клубящуюся пыль, а из нее доносились голоса и топот ног. Вскоре показалась рота солдат, марширующих в серо-коричневых шинелях, без ружей, с маленькими белыми свертками в руках. Вскоре мы услышали ритмичную, бодрую песню. Куплет закончился, и к началу следующего солдаты уже значительно приблизились. Пели они так: один солдат, взмахивая рукой, словно дирижер, запевал первую фразу в одиночку, затем хор подхватывал ее мощно и дружно. Четыре голоса выделялись отчетливо, но звучали не как гармоничное дополнение к мелодии, а скорее как самостоятельные мелодии, подражающие первой и образующие грубый контрапункт. Хор начинал на высокой ноте быстрой фразой, затем, с размашистым скачущим ритмом, спускался в ответной фразе вниз, снова поднимался и, расширяясь, переходил в громкий возглас, завершавшийся пятью медленными, протяжными нотами — после чего неожиданно и резко, отчетливым возгласом, хор вновь обрывался на высокой ноте, словно собираясь тут же начать сначала, что вскоре и происходило. Солдаты шли еще минуты две в тишине, затем запевала вновь подхватывал песню, хор исполнял следующий куплет, и все повторялось — так продолжалось, пока они не дошли до ворот казармы на углу улицы; они все еще пели, когда скрылись за открытыми воротами.
Это были солдаты, возвращавшиеся с еженедельного мытья в бане, и в своих свертках они несли грязное белье.
Вскоре после того, как солдаты скрылись в казарме, мы покинули мост и, поднявшись по ступеням, вышли на улицу. Остановившись у деревянной ограды на вершине крутого берега, мы огляделись: позади раскинулся город, впереди — редкие домики и равнина. Все вокруг вновь погрузилось в невыразимый покой. Двое солдат, согнувшись под тяжестью огромного мешка, с трудом поднимались по ступеням; третий солдат, заинтересовавшись, вышел из казармы и спросил, зачем они тащат мешки. «Продать хотим!», — последовал ответ, и шутка была встречена смехом.
Мой друг согласился, что более типично русской сцены и представить нельзя. Большая церковь, приземистые дома, разрушенная ветряная мельница, ясная коричневая равнина, прачки, поющие солдаты — подобное можно увидеть только в России. А их хор был поразительно характерен: ритм мелодии, то, как она начиналась высокой фразой, ускорялась до бодрого шага, затем вновь замедлялась, расширялась и обрывалась внезапно. Характерны были не только ритм, но и дух мелодии — ее веселая задорность, ее мощный, упругий напор. На последней ноте солдаты размашисто опускали руки. Хор звучал так бодро и радостно, что можно было подумать, будто они празднуют какой-то особо радостный праздник или памятное событие, тогда как они просто возвращались с еженедельного мытья.
Сейчас в России выходит собрание сочинений Герберта Уэллса. В предисловии к нему он рассказывает русским читателям, каким представляет себе их страну — картину, сложившуюся у него из книг русских писателей. Затем он размышляет, как русский читатель, никогда не бывавший в Англии, представляет ее себе, и замечает: если перед его глазами встает индустриальная Англия с ее дымом и «мрачной улыбкой Пяти Городов», то это не та Англия, которую знает он.
Действительно, трудно было бы в одной-двух зарисовках передать иностранному читателю самые характерные черты Англии, ибо в ней, как и в любой другой западноевропейской стране, царит огромное разнообразие. Но в России однообразие так велико, что, описав одну сцену, вы описываете миллион подобных. И когда вы укажете разницу между севером и югом — а она здесь гораздо менее резка, чем в других странах, — вы практически исчерпаете всю тему.
Конечно, за исключением окраин вроде Кавказа и Финляндии, которые по сути являются другими странами. Но между деревней в Петербургской губернии, деревней в Московской губернии и деревней в Тамбовской губернии практически нет разницы.
Когда путешествуешь по Транссибирской магистрали от Москвы до Уральских гор, поражает абсолютная монотонность и однообразие пейзажа и природных особенностей местности. То, что я описал выше, — это окраина небольшого провинциального городка. Давайте теперь возьмем типичный пейзаж Средней России.
Представьте, что вы едете двадцать-тридцать миль по сельской местности. Первое, что бросится в глаза — ширина дороги: летом она пыльная, как пустыня, ранней осенью — изрытая колеями, а поздней осенью, если сезон был дождливым, превращается в черную, как деготь, и густую, как паста, грязь.
По обе стороны тянутся бескрайние равнины: поля пшеницы, ржи или гречихи без единой изгороди; время от времени вдали виднеются очертания леса; иногда вы проезжаете мимо опушки большого леса, где растут дубы, осины и березы. В июле все вокруг превращается в золотое море хлебов; позже останется лишь голая стерня; а осенью черные поля зазеленеют молодыми всходами озимой пшеницы, посеянной после жатвы в августе или сентябре.
Или вы можете проехать мимо зеленых лугов с небольшими водоемами и обширными болотами кое-где. Иногда дорогу обрамляют посаженные на расстоянии друг от друга ивы. Единственное, что нарушает монотонность пейзажа — это дальние леса, ветряные мельницы и шпили церквей. Большинство церквей деревянные, но выкрашены в светлые тона — красный или зеленый; иногда с позолотой, очень часто с ярко-ультрамариновыми куполами. В богатых селах можно встретить кирпичную церковь с четырьмя куполами. У дороги часто стоят столбы высотой около четырех футов с двумя перекладинами, образующими треугольник — это образки. Или более крупные сооружения — высокие столбы выше человеческого роста с маленькими часовенками наверху, продолговатыми шкафчиками с заостренной крышей, где хранится икона. Это часовни.
Часто попадаются заболоченные участки дороги, через которые перекинуты дощатые мостки; иногда доски настолько прогнившие, что вокруг топи протоптана тропинка — приходится объезжать мост. Иногда встречается небольшая речка или пруд, и вы переезжаете по мосту, чьи шаткие доски грохочут под колесами экипажа. Иногда мост построен поверх плотины или скорее шлюза, ворота которого никогда не открываются.
Затем вы проезжаете через небольшую деревню: деревенская улица очень широкая, часто шириной в пятьдесят ярдов. Избы построены из плоских бревен; они одноэтажные, крытые соломой; некоторые покосились и кажется вот-вот рухнут. За домами обычно небольшой огород с овощами и соломенный сарай, похожий на снятую с крыши солому, брошенную на землю, и повсюду огромное количество соломы и грязи.
Может быть, вы проедете через более крупную и благоустроенную деревню. Там встретятся кирпичные дома с железными крышами и несколько деревянных домов, выкрашенных краской. Обычно это школа, почта или, возможно, дом священника. На деревенской улице будет множество домашней птицы и маленьких детей в ярко-красных ситцевых рубашках, с соломенного цвета волосами, густо растущими сзади и коротко подстриженными на шее. То тут, то там встретятся свиньи. В деревнях также можно увидеть колодцы, из которых поднимают воду с помощью длинного шеста, качающегося на короткой опоре — противоположный конец шеста утяжелен.
Если это воскресенье, вы можете встретить деревенских жителей, выходящих из церкви в праздничной одежде: мужчины в свободных чистых рубахах светло-желтого, красного, розового и голубого цветов, не заправленных в брюки; в тщательно начищенных сапогах с как можно большим число складок; большинство в темно-синих картузах; и женщины, одетые тоже в яркие чистые цвета — лососево-розовый, бледный кобальтово-зеленый и бледно-голубой. Но если это будний день, женщины будут в повседневных ситцевых платьях с белыми платками на головах, а мужчины — в рубахах темных тонов.
Вам непременно встретится множество телег, лениво скрипящих на ходу, с возницей, сидящим на мешках и свесившим ноги через низкие борта. Если холодно, он будет в меховой шапке и кожухе на овчине или в поддевке. Вы увидите много грязи, соломы и убожества, но нигде не почувствуете суеты и спешки.
Однако вы можете сильно ошибиться, если по обветшалому и грязному виду домов решите, что их обитатели непременно бедны. Они могут быть бедными, но могут и быть зажиточными. Бывает, русский крестьянин, разбогатев, и не помышляет изменить свой образ жизни. Правда, сейчас это встречается реже, чем несколько лет назад.
Ветряные мельницы, церкви и дальние леса — вот основные черты пейзажа. Грязь или пыль, слякоть, убогость, неторопливость, беспечность и благодушие — вот характерные проявления жизни, которые вы повсюду встретите.
Если же вы продлите путешествие, проезжая через города, то заметите, что они приземисты и плоски, и только церковные шпили да маленькие круглые купола выделяются на общем фоне.
Я говорил, что контраст между севером и югом здесь не так резок, как в других странах. Это так; но различие, конечно, существует. Рельеф местности на юге не слишком отличается: вы все еще среди волнистых равнин, перемежающихся лесами; основные элементы пейзажа по-прежнему — церкви, мельницы и придорожные часовенки. Архитектура церквей точно такая же, как и форма мельниц; но главное отличие вы заметите в деревнях и внешнем виде домов. Деревни Южной России, вместо однообразной бурой монотонности, выглядят ярче и жизнерадостнее. На юге небольшие хутора — правило, а не исключение; крестьянин живет на отдельном хуторе. Эти маленькие фермы построены из кирпича, побелены или выкрашены в бледно-зеленый и розовый цвета, крыты соломой. Их окружают сады и фруктовые деревья. Они чисты снаружи и внутри. Стены внутри выкрашены в красный и синий цвета; кур здесь меньше, и в жилых комнатах их вовсе нет.
Национальный костюм малоросса куда живописнее, чем у великоросса, но единственное место, где я его видел, были заседания первой Думы в Петербурге. Когда я был на юге России, то все время находился в районе крупных фабрик, и тамошние жители одевались гораздо больше походили на бирмингемских или манчестерских рабочих, чем на малороссийских крестьян. Их одежда выдавала начавшееся, но не завершенное вторжение прогресса и просвещения. В ней угадывались не до конца реализованные стремления к белым рубашкам и воротничкам. Однако время от времени попадались колоритные фигуры вроде слепого нищего, играющего на настоящей шарманке (той самой немецкой «Лейер», о которой поет Шуберт в «Шарманщике», или французской «виель»). Но общее впечатление от юга России — жизнерадостное и веселое. Самые яркие краски я видел в Центральной России, но на юге царит атмосфера солнечного света и той лени, что рождается от благополучия: страна улыбается вам. В Средней России она часто имеет угрюмый, нахмуренный вид.
Необычайно красивое зрелище на юге России представляют осенью вспаханные поля с волнистыми склонами, похожие на холмы темно-коричневого цвета, из которых поднимаются клубы тумана в розовых лучах заката.
Из всех картин, которые можно увидеть в России, зима, пожалуй, производит самое сильное впечатление. Когда снег окончательно ложится и никакие временные оттепели уже не могут его растопить до самой весны, кажется, будто дни будут однообразно похожи друг на друга, пока не наступит весеннее обновление.
Но это не так: снежный покров обладает бесконечным разнообразием. Бывает снег голубоватый, желтый, серый, угрюмый, мокрый, мягкий и жесткий; больной, веселый, грязный и ослепительно белый. Самое прекрасное зимнее явление — когда после обильного снегопада ударяет сильный мороз и выглядывает солнце. Ничто не может передать красоту садов и лесов в это время.
На фоне лазурного неба, чья чистота и насыщенность подчеркиваются белизной земли, деревья стоят, словно покрытые неземным цветением — мириадами нежных цветов и лепестков, сказочными ветвями и припудренной листвой. Кажется, будто весь мир превратился в огромный сад, где каждое дерево стало плодовым; стволы берез сверкают, как серебряные колонны; а солнце, играя на припорошенных инеем ветвях, создает сотни переливающихся бликов; кусты и подлесок вырисовываются во всей красоте своих очертаний. Весь мир становится сверкающей сказкой — фантастической, странной и завораживающей: невольно думаешь, что вот-вот это видение растает, как радуга или мыльный пузырь; что это проделки волшебника или сон спящей царевны.
Когда наступает закат, деревья розовеют и окрашиваются в чудесный оттенок, подобный цвету миндаля; добавьте к этому бодрящую свежесть чистого морозного воздуха — и впечатление становится потрясающим. Еще более удивителен эффект заката в такой ясный день на холмистом склоне, ведь и на равнинах часто встречаются впадины и возвышенности. Отблески заката ложатся на них, словно постепенный румянец, и кажется, будто находишься в мире Шеллиева «Прометея». Кажется, это будет длиться вечно, но на следующее утро мир уже изменился: иней покинул деревья, оставив на коричневых ветвях лишь капельки росы, сверкающие нити и переливающиеся паутинки. Солнце все еще светит, и это по-прежнему сказочный мир, но уже иной. А на следующий день солнца может не быть вовсе, и небо будет похоже на тяжелый серый занавес с просветами голубизны и, возможно, бледно-розовой полоской; а дальние леса станут синими, как самый глубокий синий цвет в детской акварели; и крошечные коричневые сани вдали дадут ощущение простора перед вами. Затем, возможно, на следующий день снег пойдет в вихре метели или ровным потоком хлопьев. И так картина меняется день ото дня, пока зима не закончится.
Когда едешь на санях по заснеженным равнинам, самым обычным и неприятным зимним явлением часто становится «метель» — разновидность небольшой бури, плотный поток кружащего и слепящего снега с дождем. Теряешь дорогу мгновенно; зимой единственными ориентирами, помимо колеи от телег, служат невысокие столбики, расставленные вдоль дороги через определенные промежутки. Когда метель заметает следы, дорога исчезает, а столбики становятся невидимыми. Едешь то вправо, то влево; наконец кучер решает, что нашел путь: вы двигаетесь прямо, а через час, возможно, оказывается, что вы вернулись на старую колею и ходили по кругу. Пушкин описал это в одном из своих знаменитых стихотворений, которое так и называется — «Метель». Мне довелось проверить точность поэта на собственном опыте, и я убедился, что он был лишь слишком прав.
Русский крестьянин удивительно умеет находить путь по самым скудным признакам: даже соломинка может вывести его на дорогу, когда он заблудился.
Зима — самое длинное из времен года в России. Самое короткое — весна. Ее предвещают таяние снегов, разливы рек и затопление лугов. Это тоже удивительное зрелище: равнины покрываются водной гладью, в которой деревья кажутся тонкими серебристыми тенями; это фантастично, нереально и сказочно.
Когда приходит весна, она стремительно захватывает страну. Однажды я приехал в деревню в апреле и застал леса голыми; две недели спустя все уже зеленело, а пчелы гудели среди цветущих деревьев.
Летом самые яркие впечатления — бескрайние поля созревающей ржи, цветущие гороховые поля и теплые ночи, которые становятся темнее по мере приближения жатвы; тогда вся земля превращается в море золотых колосьев. Жара часто бывает невыносимой. Днем выходить на улицу слишком жарко, а купание в реке напоминает погружение в горячий чай.
Осень длиннее весны, но период осеннего цветения листвы продолжается не намного дольше — две-три недели. Деревья вспыхивают золотом и багрянцем. На протяжении недели-двух это зрелище достигает своего апогея, а затем налетает ветреный день — и облетевшие ветви падают на землю. На юге осенние краски держатся гораздо дольше. Все вокруг раскалено и иссушено; деревья сохраняют зелень и позолоту; в воздухе почти нет резкости или влажности, а «die Küsse des scheidenden Sommers» [3] мягки и длительны. Кажется, будто лето умирает от избытка тепла и красоты. Иногда после листопада наступает бабье лето — период мягкой и теплой погоды; время затишья и увядания, когда кажется, будто леса находятся под влиянием несвоевременной весны:
«Qualche primavera dissepolta». [4]
Но как правило, время между листопадом и первым снегом либо холодное и сырое, либо мрачное и промозглое. Ночью ударяют крепкие морозы. Утренний воздух звенит остротой, пахнет дымом, сырыми листьями и влажной коричневой землей. А затем выпадает первый снег.
Есть поверье, будто снег должен выпасть трижды, прежде чем ляжет окончательно. Однако это поверье далеко не всегда сбывается. Иногда конец осени знаменуется тремя днями сильного снегопада, после которого уже не бывает оттепели. Но чаще случается легкий снегопад, длящийся, возможно, день, а затем наступает оттепель и период от двух недель до месяца серой и сырой, либо морозной и ясной, а иногда даже более теплой погоды. Затем следует второй снегопад, за которым наступает еще более морозная и холодная погода, и наконец третий, решающий снегопад, который никакая последующая оттепель уже не в силах растопить. Таким образом, зима, которая обычно начинается ближе к концу ноября, длится непрерывно до апреля, а иногда и до конца апреля.
Осень и весна — тяжелые времена года в городах из-за резких переходов от тепла к холоду и от мороза к оттепели. Зима же — самый здоровый сезон в России и, пожалуй, самый комфортный. Нигде вы не почувствуете холод так мало, потому что к нему подготовлены все. Дома равномерно и основательно прогреты; коридоры так же теплы, как и комнаты; а выходя на улицу, вы облачаетесь в меха и валенки, чтобы встретить холод во всеоружии. Я никогда не ощущал холод так остро, как по возвращении из России в Лондон зимой — от тепла деревянных печей и натопленных домов России к каминному углю Лондона, который так плохо греет продуваемые комнаты в холод и перегревает их в тепло.
И даже если зима не самое приятное время года в России — что, в конце концов, дело вкуса — то, пожалуй, самое характерное, вскрывающее и приводящее в движение некоторые из самых типичных и своеобразных качеств и обычаев русского народа.
[1] “Or who, in Moscow, toward the Czar,
With demurest of footfalls
Over the Kremlin’s pavement, bright
With serpentine and syenite,
Steps, with five other Generals,
That simultaneously take snuff,
For each to have pretext enough
To kerchiefwise unfold his sash
Which, softness’ self, is yet the stuff
To hold fast where a steel chain snaps,
And leave the grand white neck no gash?”
[2] London: Kegan Paul, 1888.
[3] «Поцелуи уходящего лета» (нем.). Из стихотворения Генриха Гейне. — Прим. ред.
[4] «Как будто весна, откопанная заново». Из стихотворения Габриеля д’Аннунцио. — Прим. ред.
Просмотров: 8