Освобожденіе
Внѣшнія ворота тюрьмы были взорваны. Внутреннія ворота распахнулись широко, и на нашъ дворъ ворвалась группа конных людей. «Открыть камеру номеръ двадцать второй! Живо». Мы услышали, какъ тяжелые ключи гремѣли въ дрожащихъ рукахъ надзирателя. Наконецъ, дверь открылась и на порогѣ показался мой старый другъ, капитанъ Б., въ полной формѣ императорской арміи, съ погонами на плечахъ. «Здравствуйте, господа, — сказалъ онъ, прикладывая руку козырьку. — Городъ въ нашихъ рукахъ. Всѣ комиссары, за исключеніемъ одного, застрѣлены въ это утро. Чека сожжена со всѣмъ ея содержимымъ». Мы встрѣтили его громкими радостными криками. Свобода, наконецъ…
Оба тюремныхъ двора наполнились бѣлыми войсками и любопытными изъ городаю. Во внутреннемъ дворѣ мнѣ пришлось видѣть слѣдующую сцену. У высокой тюремной стѣны стоялъ дрожащій отъ страха человѣкъ. Видъ его былъ отвратителенъ и напоминалъ скорѣе обезьяну, нежели человѣческое существо. То былъ средняго роста, грузный, широкоплечій и неуклюжій человѣкъ, съ огромными длинными руками, низкимъ лбомъ, щеткой черныхъ волосъ и маленькими бѣгающими свѣтлыми глазками. Передъ нимъ, въ нѣсколькихъ шагахъ, на ступеняхъ тюрьмы, стоялъ молодой князь С. и цѣлился въ него изъ винтовки. Увидя меня, князь обернулся и какъ бы спросилъ взглядомъ меня. должны ли онъ стрѣлять. «Пощадите, помилуйте. Отпустите меня» — стоналъ въ страхѣ похожій на обезьяну человѣкъ. «Я всегда былъ противъ жестокости. Я всегда былъ противъ разстрѣловъ. Я защищалъ буржуевъ. Не убивайте меня, я помогу»….
Я улыбнулся, а собравшаяся вокругъ толпа разразилась хохотомъ, ибо дрожащій отъ страха при видѣ наведенной на него винтовки человѣкъ былъ какъ разъ извѣстенъ своимъ звѣрствомъ! То былъ военный комиссаръ Пашко. Тысячи убитыхъ были на его совѣсти. Нѣкоторыхъ умертвилъ онъ собственными своими руками. Сотни людей подвергались пыткамъ по его приказанію. До его пріѣзда въ Ташкентъ онъ прославился дикой жестокостью въ Севастополѣ, гдѣ изобрѣлъ знаменитое «офицерское собраніе на морскомъ днѣ». Сотни морскихъ офицеровъ были утоплены тамъ по его приказу…
Этотъ Пашко былъ настоящимъ типомъ дегенерата, человѣкомъ только наполовину и наполовину грубымъ скотомъ. «Оставьте его пока» — сказалъ я молодому князю. «Мы должны сперва его допроситъ. Онъ можетъ сообщить намъ кое что полезное». Пашко билъ мгновенно взятъ и водруженъ на грузовикъ.
Эта изумительная трусость, низость, это отсутствіе всякаго человѣческаго достоинства были характерны для революціонныхъ вожаковъ! Оставаясь подлецами до смертнаго своего часа, они не умѣли даже умирать хоть сколько нибудь пристойно.
Улицы Ташкента были переполнены народомъ, русскими и туземцами, со счастливыми и радостными лицами. Многіе окружали меня, поздравляли меня. Мнѣ жали руки, меня обнимали. Но вотъ внезапно наступило молчаніе. Тревожный ропотъ пробѣжалъ по толпѣ. На дальнемъ концѣ улицы показался отрядъ конныхъ людей, скакавшихъ въ нашу сторону. Кто они? Красные или бѣлые? Враги или друзья? Толпа стояла, какъ вкопанная. Но затѣмъ изъ тысячи глотокъ вырвался крикъ «ура». То былъ отрядъ бѣлой кавалеріи, посланный генераломъ Л. К. на помощь къ тюрьмѣ, если бы она не была еще взята.
Церковные колокола весело трезвонили, возсылая хвалу небу за освобожденіе изъ рукъ зла. Этотъ прекрасный солнечный день, это ясное голубое небо, этотъ чистый, слегка морозный воздухъ какъ будто бы дѣлили съ вами шипу радость. То былъ моментъ торжества. Всѣ мы были убѣждены, что страна теперь навсегда свергла власть разбойниковъ. Вѣдь всего 31 часа въ поѣздѣ отдѣляли насъ отъ англо-индійскихъ вооруженныхъ силъ въ Чарджуѣ. которыя теперь могли двигаться впередъ безпрепятственно. Дома жена ожидала меня, и рядомъ съ нею я увидѣлъ нашу вѣрную собачку Дези.
Катастрофа
Рано утромъ на слѣдующій день послышалась ружейная перестрѣлка, сопровождаемая пушечнымъ гуломъ. Рабочіе, присоединившіеся къ бѣлымъ, внезапно перекинулись на сторону совѣтовъ! Прошелъ еще день, и городъ оказался во власти черни, предводительствуемой коммунистами. Они предались чудовищной расправѣ. Грабежи и убійства совершались совершенно открыто. У меня не было лошади, и я не могъ послѣдовать за отступившею кучкою бѣлыхъ. На моихъ глазахъ были убиты глава шведскаго краснаго креста и одна изъ сестеръ милосердія. Болѣе пяти тысячъ человѣкъ, принадлежащихъ къ состоятельнымъ классамъ и къ интеллигенціи, были арестованы. Ихъ заставили копать общую могилу, раздѣли донага и потомъ разстрѣляли. Убитые были только слегка засыпаны землей, многіе оказались заживо погребенными. Молодой князь С.. еще юноша, раненый не смертельно, лежалъ на верху этой кучи мертвыхъ тѣлъ. Ночью онъ очнулся и ползкомъ добрался до своего дома. Но отецъ его былъ уже умерщвленъ, а мать, увидя своего сына нагимъ и окровавленнымъ, тутъ же на мѣстѣ лишилась разсудка. Сестра молодого князя обмыла и перевязала его раны, уложила его въ постель, ходила за нимъ. Но черезъ нѣсколько дней, по доносу сосѣдей, явились большевики и прикончили ихъ обоихъ.
Настала вдругъ холодная снѣжная зима. На улицахъ стояли лужи замерзшей крови. Мнѣ удалось скрыться въ домѣ, гдѣ до меня скрывался одинъ англійскій офицеръ. Подъ шкафомъ открывался люкъ и по лѣсенкѣ можно было спустить ся въ подполье, гдѣ я и прожилъ нѣсколько дней. Въ одинъ изъ этихъ дней домъ подвергся семнадцати обыскамъ! Особенно усердствовали при этихъ обыскахъ австрійскіе военноплѣнные. Да, правительство «трудящихся массъ» было поистинѣ интернаціональнымъ…
Скоро до меня дошла вѣсть, что совѣтская власть догадывается о томъ, гдѣ я скрываюсь, и я быль вынужденъ подумать о новомъ, болѣе надежномъ мѣстѣ. Вечеромъ 12 января, когда солнце висѣло низко въ концѣ аллеи высокихъ пирамидальныхъ тополей, а морозный снѣгъ поскрипывалъ подъ ногами и дома уже были погружены въ сгущавшійся сумракъ, я выбрался изъ моего убѣжища и прошелъ за городъ. Я былъ переодѣтъ и снабженъ фальшивыми документами. Мнѣ удалось благополучно миновать красный патруль на окраинѣ города.
Я не представлялъ тогда, что такимъ образомъ выступилъ я въ долгое странствіе, и что такимъ образомъ началась моя Одиссея, которая привела меня черезъ всю Центральную Азію къ таинственнымъ землямъ Тибета и оттуда, черезъ Гималаи, къ равнинамъ Индостана. Напротивъ, я думалъ тогда, что скоро вернусь домой, ибо англійскія войска находились уже на берегахъ Аму-Дарьи, а на сѣверѣ дѣйствовалъ атаманъ Дутовъ со своими казаками.
Около недѣли скрывался я въ домѣ пріятеля, домъ котораго стоялъ на большой дорогѣ. По этой дорогѣ происходило непрерывное движеніе большевицкихъ обозовъ, грузовиковъ, отрядовъ красной конницы. Дневное время было для насъ временемъ постоянной тревоги. Каждую минуту могли войти въ домъ и сдѣлать обыскъ, который окончился бы пулей для меня и для моего хозяина. Лишь длинныя холодныя зимнія ночи приносили намъ немножко спокойствія. По ночамъ дорога была пуста. Но безъ всякаго удовольствія наблюдали мы всякій разъ слабую зарю новаго занимавшагося дня, приносившаго намъ новыя тревоги и опасности.
Подвигъ Мошкова и Бомбчинскаго
Однажды хозяинъ мой сказалъ мнѣ, что меня желаетъ видѣть его молодой родственникъ, который придетъ въ домъ вмѣстѣ съ женою. «Не думайте, онъ не большевикъ, онъ даже противъ совѣтскаго правительства, хотя большевики и мобилизовали его» — такъ рекомендовалъ своего родственника мой хозяинъ. Я согласился. Я зналъ отца этого молодого человѣка, настоящаго «буржуя» по терминологіи большевиковъ. На слѣдующій вечеръ гости явились и переночевали у насъ, такъ какъ движеніе ночью по большой дорогѣ строго воспрещалось. То была очень пріятная молодая пара. Мужъ служилъ въ красной арміи. За скуднымъ ужиномъ разсказалъ онъ мнѣ любопытное приключеніе, случившееся нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, когда онъ былъ въ совѣтскомъ отрядѣ, дѣйствовавшемъ въ Чарджуѣ.
Однажды ночью у большевиковъ въ его отрядѣ произошло смятеніе. Срочная телеграмма извѣщала со станціи Акъ-Кумъ, что красныя силы на этомъ участкѣ фронта окружены англо-индійскими войсками и сдались въ плѣнъ. Затѣмъ послѣдовалъ телеграфный ультиматумъ съ предложеніемъ большевикамъ сдать власть комитету безпартійныхъ жителей города и сложить оружіе. Добавлялось, что сопротивленіе все равно безполезно, что англійскія войска подходятъ къ Чарджую, и что въ случаѣ упорства большевиковъ, всѣ коммунисты и комиссары будутъ повѣшены.
Началась паника, большинство комиссаровъ были согласны на сдачу. Однако нѣкоторые настояли на томъ, чтобы попросить продленія ультиматума до слѣдующаго полдня. Тѣмъ временемъ былъ посланъ по линіи броневой поѣздъ на рекогносцировку. Въ этомъ броневомъ поѣздѣ оказался съ небольшимъ отрядомъ красныхъ мой новый знакомый. По его словамъ. большевики были чрезвычайно перепуганы. Когда поѣздъ подошелъ къ станціи Акъ-Кумъ, духъ краснаго отряда совсѣмъ упалъ, и онъ былъ готовъ сейчасъ же повернуть назадъ. Поѣздъ остановился въ виду станціи, на нѣкоторомъ отъ нея разстояніи. Издалека на платформѣ не было видно ни одной живой души. Очевидно, тутъ готовилась какая то ловушка!
Съ большимъ трудомъ красные командиры, подъ угрозой разстрѣла изъ пулеметовъ, уговорили солдатъ выйти изъ поѣзда и отправиться на развѣдку. Нерѣшительно и въ полномъ молчаніи вооруженная группа подобралась къ станціоннымъ зданіямъ. Если бы раздался въ этоть моментъ хоть одинъ выстрѣлъ, началась бы полная паника. Но все было спокойно. Не замѣчалось ни малѣйшихъ признаковъ врага. Осмѣлѣвъ, красные рѣшились, наконецъ, проникнуть на станціонную территорію. Въ одномъ изъ помѣщеній нашли они запертыми на замокъ начальника станціи, его помощника и человѣкъ сорокъ красныхъ солдатъ и желѣзнодорожниковъ. Никто изъ нихъ не могъ объяснить, что случилось. Они разсказали, что ночью прибыли делегаты отъ бѣлыхъ и англійскихъ войскъ и объявили, что станція окружена, предлагая, во избѣжаніе излишняго кровопролитія, сдаться и сложить оружіе. Такъ и было сдѣлано, а куда дѣвались делегаты — никто не зналъ.
Мой собесѣдникъ разсказалъ мнѣ по томъ, какъ взобрался онъ на водокачку и увидѣлъ въ песчаной степи двѣ человѣческія фигуры, сопровождаемыя собакой. Была поднята тревога. Началось преслѣдованіе. Одинъ изъ смѣльчаковъ, студентъ Мошковъ, былъ взятъ въ плѣнъ. Другой, офицеръ, по фамиліи Бомбчинскій, былъ смертельно раненъ и умеръ тутъ же, въ песчаной степи.
Оказалось, что эти два бѣлыхъ, переодѣтые въ красную форму, пріѣхали въ поѣздѣ изъ Ташкента, проскользнули незамѣченные на станцію Акъ-Кумъ, перерѣзали сначала телеграфъ, а затѣмъ арестовали и заперли начальника станціи со всѣмъ его «гарнизономъ». Затѣмъ они починили телеграфный проводъ и послали ультиматумъ въ Чарджуй красному командованію съ предложеніемъ сдать городъ, которое чуть чуть не было принято растерявшимися большевиками….
Большевики хотѣли разстрѣлять Мошкова тутъ же на мѣстѣ, но весь этотъ эпизодъ настолько свидѣтельствовалъ о смѣлости и оригинальности бѣлаго дѣйствія, что даже нѣкоторые красные вступились за плѣннаго и настояли на посылкѣ его въ Ташкентъ для преданія «законному» суду…
Таковъ былъ разсказъ моего новаго знакомаго. «Но почему же вы оказали большевикамъ такую услугу?» — спросилъ я его. — «Почему вы не могли скрыть того, что увидѣли этихъ двухъ людей. когда влѣзли на водокачку? Вѣдъ вы не большевикъ, и вотъ однако, вы погубили, такимъ образомъ, двухъ бѣлыхъ». «Когда попадаешь по мобилизаціи въ красную армію, надѣваешь форму и подчиняешься дисциплинѣ, тогда приходится повиноваться тому, что вамъ приказываютъ и позабыть всѣ прежнія чувства», отвѣтилъ онъ. Отвѣтъ этотъ характерені для безпринципной массы, которая обрекла на гибель наше отечество, переходя то къ бѣлымъ, то къ краснымъ, убивая свободу и обращая несчастный нашъ народа въ рабовъ третьяго интернаціонала!
(Продолженіе слѣдуетъ.)
Переводъ съ англ. Павла Муратова.
Возрожденіе, № 2612, 27 іюля 1932.
Просмотров: 2