Дипломатическія и торговыя сношенія московскаго государства съ Франціей налаживались несравненно медленнѣе и труднѣе, чѣмъ съ другими государствами.
Лишь въ царствованіе Алексѣя Михайловича въ Москвѣ впервые появился французскій посланникъ Де-Гэ-Курмененъ, тщетно предлагавшій заключеніе торговаго договора. Съ своей стороны, царь Алексѣй посылалъ своихъ представителей въ Парижъ въ 1654 и 1668 годахъ. Но съ воцареніемъ Федора Алексѣевича, сношенія Россіи съ Западомъ вообще и съ Франціей, въ частности, снова пошли на ущербъ. Въ Москвѣ торжествовала враждебная иностранцамъ политика Милославскихъ, а во Франціи министръ иностранныхъ дѣлъ Кольберъ-Круасси заявлялъ по поводу вновь возникшей мысли о торговомъ договоръ, что «настроенія и взгляды французовъ совершенно отличны отъ русскихъ; представляется мало вѣроятнымъ. чтобы двѣ столь противоположныя націи могли долго оставаться въ согласіи; если бы былъ заключенъ торговый договоръ, то онъ самъ собою бы уничтожился».
Прошло цѣлыхъ четыре года со смерти Алексѣя Михайловича, пока, наконецъ, царь Федоръ рѣшилъ снарядить посольство во Францію, Испанію и Англію, чтобы извѣстить властителей этихъ странъ о своемъ вступленіи на престолъ. Дѣло это было поручено намѣстнику Угличскому, Петру Потемкину и думному дьяку Степану Волкову. Потемкинъ былъ человѣкъ старый и бывалый: уже въ 1668 году онъ ѣздилъ посломъ въ Парижъ, Мадридъ и Лондонъ, а въ 1675 году — къ кесарскому двору, въ Вѣну.
О пребываніи этого посольства въ столицѣ Франціи лѣтомъ 1681 года сохранился чрезвычайно любопытный отчетъ, принадлежащій перу нѣкоего саксонскаго врача Лаврентія Рингубера, выполнявшаго по порученію французскаго правительства роль переводчика при московскомъ посланцѣ.
Самъ Рингуберъ представлялъ собою весьма интересную фигуру. Онъ былъ типичнымъ представителемъ того класса полу-ученыхъ, полу-авантюристовъ, которые въ то время странствовали по европейскимъ дворамъ въ погонѣ за фортуной. Онъ впервые попалъ въ Москву въ 1667 году. Въ качествѣ ассистента своего сородича Блументроста, сдѣлавшагося впослѣдствіи лейбъ-медикомъ даря Алексѣя и родоначальникомъ плеяды нѣмецкихъ докторовъ, въ теченіе двухсотъ лѣть лечившихъ Россію. Рингуберу, видимо, очень хорошо жилось въ Москвѣ: онъ сумѣлъ втереться въ дома многихъ знатныхъ особъ и былъ, между прочимъ, организаторомъ знаменитаго спектакля, на которомъ была сыграна передъ царемъ сочиненныя Рингуберомъ и пасторомъ Грегори пьеса «Агасферъ и Эсфиръ», и было положено начало русскому театру. Съ паденіемъ боярина Матвѣева, Рингуберъ былъ вынужденъ покинутъ Москву, недополучивъ причитавшійся ему окладъ жалованія — 80 рублей — сумму, повидимому, весьма значительную для рингуберовскаго бюджета, ибо онъ не переставалъ вспоминать о ней до конца своихъ дней. Зато пріобрѣтенныя имъ въ Москвѣ знанія русскаго языка и русскихъ нравовъ принесли ему впослѣдствіи значительную пользу: при дворѣ саксонскаго герцога онъ считался знатокомъ по всѣмъ восточнымъ дѣламъ и разрабатывалъ фантастическіе проекты о союзѣ Московіи съ Абиссиніей противъ турокъ. Находясь въ Парижѣ въ 1681 году, онъ, разумѣется, поспѣшилъ предложить свои услуги французамъ для организаціи пріема варварскаго посольства.
Посольство Петра Потемкина вступило въ Парижъ 30 апрѣля 1681 г. «То былъ весьма ремаркабельный въѣздъ», писалъ Рингуберъ саксонскому герцогу, безпощадно перемѣшивая нѣмецкія слова съ французскими и латинскими, «и министры всѣхъ иностранныхъ потентатовъ пришли любоваться имъ». Въ первой королевской каретѣ сидѣли Петръ Потемкинъ, маршалъ д-Эстрэ и завѣдывающій церемоніальной частью дю Бонвнль, камеръ-юнкерь Торфъ и самъ Рингуберъ. Въ каретѣ королевы помѣщался Степанъ Волковъ. государственный канцлеръ и три дворянина; въ третьей — сынъ посла, Петръ Петровичъ Потемкинъ, вмѣстѣ съ другими дворянами. Впереди и позади каретъ скакали верхами трубачи и цимбалисты и всѣ прочіе москвитяне, всего около пятидесяти человѣкъ. Въ теченіе трехъ дней посланцевъ угощали на большимъ королевскимъ столомъ.
4 мая наступилъ, наконецъ, день аудіенціи, которой предшествовали обычные сложные переговоры относительно разработки церемоніала. Потемкинъ требовалъ, чтобы въ отвѣтномъ письмѣ, которое долженъ былъ ему вручить Людовикъ XIV, Федоръ Алексѣевичъ титуловался «царскимъ величествомъ», на что французы резонно возражали, что таковое обращеніе не соотвѣтствуетъ духу французскую го языка и предлагали написать просто, «ваше величество». Французы отмѣчали при этомъ, что самъ Людовикъ вообще не ставитъ своего титула, не именуя себя ни королемъ, ни величествомъ. Но на русскихъ это не произвело никакого впечатлѣнія: «нашего царя ни съ какимъ другимъ не сравнить» — утверждали они.
Гораздо болѣе сложный инцидентъ возникъ при отъѣздѣ на аудіенцію. Когда за Потемкинымъ пріѣхалъ маршалъ д-Эстрэ, посолъ московскаго царя потребовалъ, чтобы тотъ поднялся къ нему въ верхніе покои. Маршалъ же рѣшительно отказался, настаивая на томъ, чтобы его встрѣтили на крыльцѣ. Разыгралась комическая сцена: въ теченіе четверти часа Потемкинъ оставался на верху лѣстницы, а маршалъ — внизу, глядя другъ на друга. Рингуберу пришлось пустить въ ходъ всю свою дипломатическую ловкость, чтобы побудить Потемкина спуститься: все же онъ упрямо останавливался на каждой ступени. Наконецъ, почти у самаго выхода, Потемкинъ предложилъ маршалу войти въ домъ, надѣясь такимъ образомъ «спасти лицо». Но д-Эстрэ перехитрилъ его: подавъ ему руку, онъ незамѣтнымъ движеніемъ перетянулъ Потемкина къ себѣ на крыльцо — честь Франціи была спасена.
До отъѣзда еще было далеко: къ изумленію французовъ Потемкинъ вызвалъ священника и приказалъ служить молебенъ, по обычаю московитовъ. Наконецъ, двинулись въ путь. Увидя издали Версальскій дворецъ, Потемкинъ сталъ истово креститься, а французы сказали: «онъ молится на нашъ дворецъ». Во дворѣ дворца были выстроены полки французской гвардіи и швейцарская гвардія. «Петрусъ Потемкинъ сталъ креститься еще быстрѣе и сказалъ, что подобнаго зрѣлища не увидитъ нигдѣ на свѣтѣ».
Затѣмъ началось шествіе по заламъ дворца: впереди шли сто швейцарцевъ- гвардейцевъ, неся соболя — царскіе подарки Людовику. Маршалъ герцогъ Дюрасъ ввелъ Потемкина къ королю, возсѣдавшему на тронѣ и окруженному дофиномъ, королевой и всѣмъ штатомъ придворныхъ. Когда посольство приблизилось и отвѣсило королю свой поклонъ, Людовикъ всталъ и снялъ свою шляпу. Потемкинъ началъ свою привѣтственную рѣчь и сразу осѣкся. Среди всеобщаго смущенія Рингуберъ шепнулъ послу: «Если ты не будешь говорить, то придется говорить мнѣ». — Оказалось, Потемкинъ умолкъ изъ за того, что король не снялъ шляпы при произнесеніи имени и титула его царскаго величества. Рингуберъ съ трудомъ его успокоилъ, объяснивъ, что король не понимаетъ русскаго языка.
Сама рѣчь была совершенно банальной: великій государь выражалъ привѣтствіе христіаннѣйшему и непобѣдимому князю Людовику, королю Франціи и Наварры, сообщалъ ему, что онъ находится въ добромъ здравіи со всѣмъ своимъ семействомъ и того же желаетъ его королевскому величеству. «Что же дальше?», — спросилъ Людовикъ XIV, — но дальше ничего не послѣдовало. Началась передача подарковъ: соболя были разложены передъ трономъ. Затѣмъ Потемкину и двѣнадцати лицамъ свиты было разрѣшено поцѣловать рѵкѵ короля. Потемкинъ потребовалъ, чтобы эта милость была распространена и на всѣхъ остальныхъ лицъ его свиты, но согласія короля на это не послѣдовало, къ большому огорченію Потемкина и его спутниковъ, увѣрявшихъ, что лишь тѣ, кто цѣловали руку короля, получатъ подарки, а «другимъ ничего не будетъ пожаловано».
Не обошлось безъ треній и на банкетѣ, устроенномъ вслѣдъ за этимъ придворными чинами въ честь московскаго посольства. Потемкинъ не пожелалъ пить за здоровье короля, требуя, чтобы сперва была провозглашена здравица въ честь царя. Чтобы примирить спорящихъ, было рѣшено не пить ни за того, ни за другого. Но наиболѣе серьезное разногласіе возникло на слѣдующій день, когда должно было начаться дѣловое совѣщаніе по вопросу о заключеніи торговаго договора у министра Кольбера-Круасси. Потемкинъ наотрѣзъ отказался отъ посѣщенія министра, заявивъ, что ему приказано ходить къ одному лишь королю. Тщетно ему пытались разъяснить, что Кольберъ живетъ въ флигелѣ королевскаго дворца и что такимъ образомъ пріемъ будетъ происходить подъ кровомъ Людовика. По осмотрѣ мѣстности выяснилось, что кабинетъ Кольбера не сообщается внутреннимъ ходомъ съ залами дворца: входъ къ нему шелъ съ особаго крыльца. Послѣ этого всѣ дальнѣйшіе аргументы оказались безсильными. Потемкинъ твердилъ все одно и то же, что онъ желаетъ предстать передъ ясными очами короля и его пришлось отвезти обратно въ Парижъ.
На слѣдующій день упрямый посолъ Москвы торжествовалъ побѣду. Его снова привезли въ Версаль, причемъ по дорогъ онъ все спрашивалъ: «Почему король изволить на него гнѣваться?». Но послѣ часового ожиданія ему было сообщено, что король проситъ его къ себѣ. Отъ радостнаго волненія Потемкинъ расплакался и быстрыми шагами взбѣжалъ по лѣстницѣ, ведущей къ тронной залѣ. Король ласково принялъ Потемкина и спросилъ его — доволенъ ли онъ? Потемкинъ отвѣтилъ, что предстать передъ ясны очи короля ему доставляетъ большую радость, чѣмъ всѣ трактаты и договоры. Послѣ этого, король предложилъ Потемкину отправиться къ Кольберу, «ибо такова моя воля» — и Потемкинъ радостно согласился. Началу переговоровъ предшествовалъ, однако, осмотръ садовъ и фонтановъ. Москвитяне были въ восторгѣ: «Если бы самъ царь Соломонъ вернулся землю, — сказалъ Рингуберу Потемкинъ, — онъ не могъ бы устроить все лучше, чѣмъ вашъ король». Замѣчаніе это было передано Людовику, которому оно, кстати сказать, доставило большое удовольствіе. Жена дофина сентенціозно замѣтила, что «москвитянинъ совершенна правъ».
Дѣловая часть миссіи Петра Потемкина не дала, впрочемъ, особыхъ результатовъ. Русскіе настаивали на отправкѣ французскихъ купцовъ въ Архангельскъ, гдѣ могли бы лѣтомъ обмѣнивать любой товаръ, за исключеніемъ водки и табаку, на золотыя монеты и талеры, предложили они также на обсужденіе французовъ ставки таможенныхъ пошлинъ, которыя взимались бы за привезенные изъ Франціи вино, сахаръ и варенье. Французамъ былъ обѣщанъ радушный пріемъ и всяческая защита. Вопросъ о пріѣздѣ русскихъ во Францію (въ противоположность переговорамъ 1668 года) на этотъ разъ вовсе не поднимался. Со стороны французовъ послѣдовалъ сдержанный отвѣтъ. Кольберъ заявилъ, что до заключенія договора надо будетъ выждать результатовъ первыхъ поѣздокъ французовъ въ Архангельскъ, если таковыя послѣдуютъ.
11 мая, основательно осмотрѣвъ всѣ достопримѣчательности Парижа, русское посольство предстало передъ Людовикомъ для прощальной аудіенціи. Король пожаловалъ Потемкину, его сыну и Волкову свой портретъ, изукрашенный брилліантами, разныя золотыя и серебряныя украшенія для платья и цѣнные гобелены. Остальнымъ дворянамъ были пожалованы золотыя и серебряныя монеты. Общая цѣнность подарковъ Людовика трижды превышала стоимость полученныхъ соболей. На прощаніе Людовикъ заявилъ, что онъ вѣроятно вскорѣ пошлетъ своего представителя въ Москву. Но этому проекту было суждено осуществиться лишь много позже, послѣ того, какъ Петръ Великій окончательно сумѣвъ «прорубить окно въ Европу».
К. Грюнвальдъ.
Возрожденіе, № 2593, 8 іюля 1932.
Просмотров: 3