«Въ исторіи французской революціи рѣдко замѣчаютъ одну изъ самыхъ кровавыхъ страницъ — Ліонское возстаніе», пишетъ Стефинъ Цвейгъ въ нашумѣвшей своей книгѣ о Жозефѣ Фуше, русскій переводъ которой недавно появился въ петербургскомъ издательствѣ «Время». Дѣйствительно, ни одно изъ событій великой трагедіи 18 вѣка, даже Вандея, даже Тулонъ, не исполнили такимъ ужасомъ человѣческія сердца, какъ расправа конвента съ мятяжнымъ Ліономъ. [*]
***
Соціальныя противорѣчія нигдѣ не выразились такъ остро послѣ «деклараціи правъ Человѣка и Гражданина», какъ въ Ліонѣ, первомъ индустріальномъ городѣ молодой республики.
Приверженцы якобинцевъ, рабочіе и безработные ліонскихъ фабрикъ, идеалисты теоретики изъ буржуазной среды, молодые адвокаты и начинающіе политическіе дѣльцы въ первые революціонные годы избрали своимъ духовнымъ вождемъ растригу-священника Шалье, для котораго революція воплощала настоящее «примитивное» христіанство. Онъ видѣлъ въ революціи осуществленіе тысячелѣтняго царства праведниковъ: идеи Жанъ Жака Руссо въ воспаленномъ воображеніи Шалье сочетались съ апокалипсисомъ. Когда Бастилія пала, Шалье со священнымъ трепетомъ беретъ камень разрушенной твердыни самодержавія и переноситъ въ Ліонъ, проведя въ пути шесть дней и шесть ночей. Изъ камня этого провинціальные якобинцы сдѣлали новый Ковчегъ Завѣта и надъ нимъ произносили пламенныя рѣчи. Но приверженцы стараго порядка были еще сильны въ Ліонѣ. Слишкомъ пламенныя рѣчи Шалье и его приверженцевъ вызвали опасенія городскихъ властей. Когда въ Ліонѣ вспыхнули волненія, Шалье и нѣсколько его друзей были заключены въ тюрьму. Противъ нихъ начался процессъ. Въ назиданіе другимъ мятежнымъ душамъ ліонскій трибуналъ, состоявшій главнымъ образомъ изъ представителей крушной буржуазіи и даже бывшаго дворянства, приговорилъ якобинскаго пророка къ смертной казни, дѣлая этимъ самымъ вызовъ Парижскому Конвенту.
Конвентъ приложилъ всѣ свои усиліи, чтобы спасти Шалье, но городская дума Ліона не пошла ни на какія уступки. Уже давно ліонцы были принуждены но приказанію центральной власти выписать гильотину, но страшный инструментъ террора быль убранъ въ сарай одного буржуа. Городская дума рѣшила дать урокъ сторонникамъ террора — «гуманное орудіе революціи» было испробовано на якобинцѣ.
Когда до Конвента дошло извѣстіе о казни Шалье, весь Парижъ уже быль встревоженъ слухами о «ліонскомъ мятежѣ». Конвентъ рѣшился примѣрно наказать непокорныхъ. Было рѣшено послать въ Ліонъ карательную экспедицію. Въ это время положеніе молодой республики было далеко не легкимъ: англичане заняли Тулонъ, завладѣвъ арсеналомъ и флотомъ; пруссаки и австрійцы приближались къ Рейну, вся Вандея была охвачена мятежомъ. 12 октября предсѣдатель Конвента прочелъ декларацію о разрушеніи и упраздненіи Ліона.
На развалинахъ Ліона было предложено возвести колонну, которая вѣщала бы грядущимъ поколѣніямъ о преступленіяхъ и наказаніяхъ роялистскаго города слѣдующей надписью: «Ліонъ боролся противъ свободы — Ліона больше нѣтъ».
Кутону — другу Робеспьера — было поручено принести въ исполненіе постановленіе Конвента. Прибывъ въ осужденный городъ, Кутонъ не сталъ торопиться. На словахъ онъ хвалилъ постановленіе Конвента, на дѣлѣ ограничился лишь тѣмъ, что велѣлъ отнести себя на носилкахъ на Ліонскую рыночную площадь (ранѣе параличъ лишилъ его ногъ); символическимъ ударомъ серебрянаго молотка онъ отмѣтилъ дома, подлежащіе разрушенію. Подъ предлогомъ недостатка рабочихъ рукъ, Кутонь разрушилъ лишь два-три дома и казнилъ всего нѣсколько зачинщиковъ. На медлительнаго Кутона набросился весь Конвентъ и онъ былъ замѣненъ двумя якобинскими трибунами — въ Ліонъ былъ посланъ Колло д-Эрбуа и прославленный якобинецъ Жозефъ Фуше, ставшій впослѣдствіи министромъ полиціи Наполеона.
Будущій герцогъ Отрантскій, Фуше въ началѣ революціи прозябалъ смиреннымъ учителемъ въ орденѣ Ораторіанцевъ. На скамьяхъ монастырской школы онъ научился великому искусству молчанія и не менѣе великому искусству терпѣнія. Сынъ небогатыхъ моряковъ, Фуше родился 31-го мая 1759 г. въ Нантѣ. Въ монашескихъ кельяхъ Ораторіанцевъ молодой человѣкъ чуждавшійся активной жизни, увлекался физикой и математикой; запятія эти дали ему скромную возможность существованія. Преподавая физику въ Аррасѣ, онъ сблизился съ молодымъ адвокатомъ Максимиліаномъ де Робеспьеромъ, который въ тѣ времена писалъ легкомысленные стишки. Правда, въ это же время врачъ Маратъ сочинялъ сантиментальный романъ, а лейтенантъ Бонапартъ трудился надъ чувствительной повѣстью — подражаніемъ «Вертеру».
Фуше собирался жениться на Шарлоттѣ — сестрѣ Максимиліана (онъ не принялъ всѣхъ обѣтовъ ордена и потому былъ воленъ распоряжаться своей судьбой). Когда Максимиліанъ Робеспьеръ быль выбранъ депутатомъ въ генеральные штаты, Жозефъ Фуше ссудилъ друга деньгами на дорогу и на новый костюмъ. Почуявъ новое вѣяніе, Фуше снялъ монашескую рясу и возвратился въ родной городъ. Граждане Нанта, убѣжденные его краснорѣчіемъ, выбрали бывшаго ораторіанскаго учителя своимъ представителемъ въ Конвентъ.
Назначенный представителемъ Конвента въ Неверъ, Фуше, не проливъ ни одной капли крови, реквизировалъ церковную утварь и церковное достояніе, собралъ огромную по тому времени сумму денегъ для революціонной арміи, прослылъ истиннымъ патріотомъ и неподкупнѣйшимъ слугою народа. Фуше не любилъ крови, его интересовала лишь политическая интрига. Онъ угрожалъ человѣческимъ жизнямъ лишь тогда, когда собственная его жизнь или карьера были въ опасности.
Въ Ліонѣ ему пришлось стать палачомъ. Герцогская мантія впослѣдствіи не скрыла слѣдовъ крови на его рукахъ.
Прибывъ въ Ліонъ, Колло д-Эрбуа и Фуше 10 ноября отслужили «гражданскую панихиду» по Шалье. Въ 8 часовъ утра изъ всѣхъ церквей были вынесены остатки «предметовъ культа», процессія прошла черезъ весь городъ къ площади Герро. Четыре парижскихъ якобинца несли на носилкахъ покрытый трехцвѣтными флагами бюстъ Шалье, украшенный цвѣтами, урну съ его прахомъ и голубя въ клѣткѣ (голубь этотъ будто бы служилъ утѣшеніемъ мученику въ тюрьмѣ; сентиментальная подробность, достойная 18 вѣка). Неистовствующая толпа оглашала воздухъ кощунственными криками. Процессію замыкалъ оселъ, на котораго напялили епископскую митру. По свидѣтельству современниковъ, къ ослиному хвосту якобинцы привязали Распятіе и Библію. На главной площади былъ сооруженъ алтарь, украшенный зеленью. Вокругъ играла военная музыка. Бывшій актеръ Колло д-Эрбуа произнесъ напыщенную рѣчь. Фуше передъ бюстомъ революціоннаго мученика воскликнулъ въ притворномъ экстазѣ — «Шалье, Шалье! Передъ твоимъ изображеніемъ клянемся мы отомстить за пытки, и пусть кровь аристократовъ будетъ тебѣ ладаномъ». На кострѣ передъ бюстомъ Шалье были сожжены церковныя облаченія, требники, чаши и другіе предметы «культа». Послѣ всѣхъ кощунствъ и неистовствъ, бюстъ Шалье былъ внесенъ въ церковь и водворенъ на алтарь вмѣсто разбитаго изображенія Христа. Впослѣдствіи Фуше потратилъ много денегъ и времени, чтобы изгладить изъ памяти какъ своихъ друзей, такъ и враговъ, подробности Ліонской черной мессы.
На слѣдующее утро революціонные консулы заперлись въ уединенномъ домѣ и вы работали подробную программу казней. — «Мы слышимъ только крикъ народа, — писали они въ своей деклараціи, опубликованный на слѣдующій день, — народа, требующаго быстрой и страшной мести за кровь патріотовъ, чтобы человѣчеству не пришлось впредь проливать потоки крови».
4 декабря рано утромъ изъ городской тюрьмы по приказанію Фуше и Колло были выведены шестьдесятъ юношей, связанныхъ по-двое. Ихъ повели не на площадь, гдѣ была поставлена гильотина, а на равнину Бротто по ту сторону Роны. Тамъ, передъ двумя вырытыми рвами, были поставлены пушки. Впсрвые за время французской революціи былъ примѣненъ методъ массоваго разстрѣла. Въ тотъ же день на равнинѣ Бротто была совершена вторая казнь. На этотъ разъ изъ тюремъ Ліона вывели двѣсти осужденныхъ. Процедура была упрощена: разстрѣлянныхъ не хоронили. Снявъ окровавленные сапоги и платье съ еще горячихъ труповъ, якобинцы бросили обнаженныя тѣла контръ-революціонеровъ въ Рону. Это свое дѣяніе Фуше возвелъ въ политическій подвигъ: «ибо, — увѣрялъ послѣдовательный представитель Конвента, — трупы эти, плывя до подлаго Тулона, дадутъ наглядный примѣръ неумолимой мести республиканцевъ. Они возбудятъ ужасъ у трусливыхъ и жестокихъ англичанъ и покажутъ силу народнаго могущества». Взятіе Тулона республиканскими войсками, которое послѣдовало вскорѣ послѣ этого, Фуше привѣтствовалъ «слезами радости». Ради торжественнаго дня онъ разстрѣлялъ еще двѣсти мятежниковъ.
Фуше и Колло не забывали также и другого поученія Конвента. Они приступили къ работамъ по разрушенію города вскорѣ послѣ своего пріѣзда. По ихъ приказанію были взорваны зданія, выстроенныя извѣстнымъ французскимъ архитекторомъ Белькуромъ. Въ нѣсколько недѣль были уничтожены великолѣпныя архитектурныя произведенія эпохи Людовика XIѴ. Спеціальные якобинскіе комитеты по приказанію парижскихъ трибуновъ реквизировали съѣстные припасы, матеріи и прочіе «излишки», разрушали зданія, выселяли людей, водворяли невинныхъ въ тюрьмы. Тщетно жители Ліона пытались смягчить Конвентъ, подавъ прошеніе, чрезвычайно раболѣпное и осторожное, о «пощадѣ для искренно раскаявшихся». Узнавъ о тайной жалобѣ ліонцевъ, Колло д-Эрбуа отправился въ Парижъ, оставивъ Фуше распоряжаться судьбами несчастнаго города. Въ Конвентѣ, среди якобинцевъ, сотрудникъ Фуше произнесъ пламенныя рѣчи, оправдывая массовыя ліонскія казни.
Но вскорѣ Фуше почувствовалъ, что политическая декорація снова мѣняется. Робеспьеръ началъ расправляться съ террористами. Всевластному распорядителю судебъ французкаго народа не нравились атеистическіе праздники, устроенные Фушс въ Ліонѣ.
Внезапно. 6 февраля Фуше приказалъ прекратить картечные разстрѣлы; вскорѣ онъ свелъ на минимумъ работу гильотины. Онъ набросился на устроителей атеистическихъ праздниковъ, въ которыхъ самъ недавно принималъ дѣятельное участіе. Ловкими маневрами Фуше добился того, что крайніе якобинцы Ліона написали на него доносъ въ Конвентъ, упрекая его «въ преступной снисходительности къ контръ-революціонерамъ». Наконецъ, Фуше вызвали въ Парижъ по обвиненію вь излишней гуманности. 5 апрѣля Фуше садится въ дорожную карету. Гильотина въ послѣдній разъ работала по его приказанію: казнили ліонскаго палача и его помощника. Такимъ образомъ Фуше избавился отъ главныхъ свидѣтелей его «гуманной дѣятельности».
[*] Слѣдуетъ замѣтить, что въ своей концепціи французской революціи Цвейгъ многое заимствуетъ у Тэна. Правда, характеристика Шалье, вождя ліонскихъ якобинцевъ, у Цвейга иная, чѣмъ у его предшественника, болѣе осторожнаго и скептическаго. Также роль Фуше въ событіяхъ французской революціи у Цвейга, по сравненію съ Тэномъ, преувеличена. Все же концепця Цвейга намъ кажется довольно близкой къ истинѣ. (Прим. авт.)
Андрей Засѣкинъ.
Возрожденіе, № 2572, 17 іюня 1932.
Просмотров: 7