Около семи часовъ вечера, въ іюнѣ, площадь Согласія затихаетъ, почти нѣтъ прохожихъ у сѣрой стѣны Тюильри и лучше слышенъ тогда мягкій шумъ двухъ фонтановъ.
Въ іюньскій вечеръ площадь становится пріятно-матовой, сѣрой, и сѣрая пѣна фонтановъ прядаетъ надъ нею.
Отъ всего Парижа, необычайно-легкаго, сквозного, полнаго солнца и воздуха, исходитъ къ іюньскій вечеръ теплый золотисто сѣрый свѣтъ.
Стеклянная крыша Елисейскаго дворца, пронизанная низкимъ солнцемъ, плаваетъ, какъ воздушная оранжерея. Двѣ башни и куполъ Трокадеро, охваченные чистымъ воздухомъ, нѣжно засинѣли. Далеко въ Елисейскихъ Поляхъ паритъ Тріумфальная арка. Внизу ея стекла автомобилей выплескиваютъ въ безшумныхъ метаніяхъ солнечными огнями.
Прозрачно-синяя легчайшая арка подымается изъ сѣроватой мглы, какъ героическая воздушная декорація. Солнце въ пыланіи, обволоченное алыми и палевыми дымами Парижа, погружается на закатѣ въ самый пролетъ ея, и арка похожа тогда на героическую музыку.
На набережной румяный свѣтъ сквозитъ надъ асфальтомъ. Автомобильное стекло расплескаетъ вдругъ сильный, чистый огонь. Уже по низу платановъ ложится косое солнце и набережная, какъ всѣ авеню и бульвары, какъ весь Парижъ, по которому солнце опускается теперь все ниже, стала анфиладой свѣта и воздуха.
По Сенѣ, совершенно безшумно, идетъ нарумяненный пароходъ-муха. Лица всѣхъ пассажировъ точна нарочно повернуты къ солнцу и рябятъ. Кажется, что на палубѣ всѣ молчатъ или молятся. Пароходъ вошелъ подъ арку моста Александра III и тамъ погасъ. Стая воробьевъ съ кроткимъ щебетомъ пронеслась у темной рѣшетки палаты депутатовъ. Это вечеръ.
Это вечеръ, когда все свѣтло и прозрачно, и легкій Парижъ съ его анфиладами воздуха, затихаетъ на мгновеніе въ чистомъ безмолвіи и это мгновеніе похоже на простую молитву.
Вечеромъ я возвращаюсь въ свой пригородъ. Я вижу въ окно вагона, какъ стада пылкихъ облаковъ смѣняются надъ Парижемъ смутно-нѣжной палевой мглою. Особенно много неба открывается отъ Исси: небо наполняетъ вагонъ, всѣ лица озарены желтоватой зарею. Длинными лучами по чистому небу разметены волнистыя облака, какъ клочья алаго огня. Первые огни то загораются, то гаснутъ въ палевой мглѣ Парижа — нитями ожерелій, яркими снопами — точно въ Парижѣ, далеко, пробуютъ свѣтовые сигналы.
Воздухъ пригорода охватываетъ пріятной свѣжестью, когда выходишь изъ вагона. Въ іюнѣ еще носится въ воздухѣ влажное дуновеніе сирени.
По кривой старой улицѣ я иду въ гору.
Въ булочной зажгли огонь. Люди несутъ домой хлѣбъ и вино.
Черноволосая лавочница съ тяжелымъ лицомъ каленой мѣди, огромная, въ черномъ капотѣ, — она, кажется, испанка, сидитъ, освѣжаясь и отдыхая, на плетеномъ стулѣ у лавки, откуда пахнетъ кофе и боченочнымъ виномъ. Я смотрю, съ какимъ добродушнымъ величіемъ разставлены тяжелыя ноги испанки въ шерстяныхъ черныхъ чулкахъ и въ черныхъ сабо.
Черезъ улицу, надо мною, изъ окна въ окно, переговариваются двѣ женщины. Въ этомъ домѣ, въ нишѣ старой стѣны, за пыльной рѣшеткой, есть маленькая статуя Дѣвы Маріи. Мнѣ кажется, что Богоматерь съ отбитыми руками внимательно слушаетъ вечерній говоръ двухъ сосѣдокъ.
Вотъ открытое окно, у котораго всегда въ этотъ часъ сидитъ спиной къ улицѣ молодая швея. Я хорошо знаю ея блѣдный затылокъ и какъ красиво подняты надъ нимъ темные полосы. Она шьетъ, согнувшись, и ей, пожалуй, уже темно. Я знаю и кошку швеи съ несвойственными этому звѣрю свѣтло-карими, довѣрчивыми глазами, которая умывается тутъ же, на окнѣ.
На дорогѣ, предо мною, сидитъ тощая дѣвочка въ черномъ халатѣ и рисуетъ на асфальтѣ мѣломъ рожу съ растопыренными пальцами. Я съ осторожностью обойду ея человѣчка. Я знаю, что дѣвочка хромоножка.
Мальчишки въ черныхъ халатахъ и въ треуголкахъ изъ газетной бумаги играютъ въ солдатики и щебечутъ совершенно такъ же, какъ птицы, утихающія къ вечеру.
Пожилая женщина беретъ воду изъ уличнаго крана. Струя ясно звенитъ о жестяное ведро.
Кошка, на этотъ разъ желтоглазая, черная, съ плѣшиной на боку, перебѣгаетъ мнѣ дорогу. Какъ водится, я незамѣтно сплюну три раза въ лѣвую сторону, чтобы не вышло несчастья.
Вотъ завели и Мориса Шевалье, гдѣ то ниже по улицѣ. Въ этотъ часъ меня всегда встрѣчаетъ его жирный голосъ, арія изъ «Парада Любви». Подъ высокой старой стѣной, въ сивыхъ лишаяхъ, съ которой свѣшиваются космы какой то колючей, можетъ быть, вѣковой травы, кажущейся матово-изумрудной и необычайно-нѣжной и въ воздухѣ вечера, пробирается по тропинкѣ, съ хворостомъ на спинѣ, согнутая на двое старуха въ черномъ. Она несетъ хворостъ къ очагу и она кажется мнѣ образомъ самой жизни.
Мирныя сцены вечера, это вѣчное свершеніе простыхъ таинствъ самыми простыми людьми и вещами — хлѣбъ къ ужину и вино, старуха съ хворостомъ, кошка, переходящая улицу, швея, Богоматерь въ нишѣ. хромоножка со своимъ человѣчкомъ изъ мѣла, — можетъ быть, это и есть самая жизнь и еще только что то вдохнуть, что то понять въ этотъ вечерній гармоническій часъ, и откроется все — жизнь, смерть, — какъ одинъ необычайно тихій и простой звукъ, — щемящій, легкій, прозрачный — звукъ чьей то чистой молитвы или чистаго дыханія во снѣ.
Я уже поднялся на поляну къ нашей аллеѣ.
Трава въ росѣ. Вѣтеръ свѣжо и слабо задышалъ въ лицо съ едва уловимымъ грустнымъ шумомъ. Первая звѣзда просіяла въ туманно-зеленой листвѣ липы, и я понимаю, что звѣзда въ листвѣ, заглушенный Шевалье, утихающіе голоса дѣтей и птицъ, дуновеніе, клѣтчатый слѣдъ автомобильной шины въ легшей пыли, матовая трава, шелестъ моихъ шаговъ. — я понимаю, что все слито въ одну гармонію подъ благостнымъ небомъ желтоватой зари, съ разметенными заревыми облаками, омытыми свѣтомъ и кротко уснувшими, которыя къ ночи исчезнутъ.
Па нашей улицѣ, надъ самой мостовой, проносятся ласточки. Каждый вечеръ онѣ играютъ со мной безшумно и весело.
Тогда я вспоминаю отца.
Чаще всего я вспоминаю его почему то на нашей пустой улицѣ, когда ласточки, какъ вѣстницы, то обгоняютъ меня, то снова проносятся мимо лица и у ногъ.
Образъ моего отца приходитъ изъ чистой тишины, точно образъ самой вѣчности. которая кажется мнѣ тогда не обычайно-простой, свѣтящейся и безмолвной, какъ этотъ іюньскій вечеръ.
Толпой безплотныхъ видѣній идутъ со мною воспоминанія объ отцѣ. Такъ на пустой улицѣ свершается таинство возвращенія времени, и вотъ оно уже свѣтится въ смутномъ движеніи и я вижу самого себя, когда мнѣ было лѣтъ десять, и отца, котораго тридцать лѣтъ какъ нѣтъ въ живыхъ, и съ изумленіемъ всматриваюсь въ тысячи мелочей, чертъ, вещей и случайностей — во все то, что уже давно стало безплотнымъ, и что кажется теперь такой простодушной игрой.
О нѣсколькихъ десяткахъ шаговъ вечеромъ, до дому, вмѣстѣ съ возвращеннымъ временемъ и ласточками, я могъ бы. мнѣ кажется, написать цѣлую книгу, и воспоминанія, приходящія тогда ко мнѣ, похожи только на короткія имена ея главъ.
Вотъ я вижу отца на парадномъ подъѣздѣ Академіи Художествъ, на ночномъ дежурствѣ. Онъ въ казенной волчьей шубѣ сидитъ за дубовымъ столомъ на казенномъ дубовомъ стулѣ. Онъ читаетъ при свѣчѣ Библію и крупнымъ пальцемъ, съ четырехграннымъ ногтемъ, водитъ по строкѣ.
Не знаю почему, я съ нимъ ночью, на дежурствѣ. Его косматая шуба, полная соннаго тепла, колется и щекочетъ меня. Отецъ говоритъ мнѣ что то, я слышу и теперь ясную теплоту его голоса, но уже не разбираю, не помню словъ, ни одного.
Лунный свѣтъ съ Невы тайно пятнитъ бѣлыя колонны академическаго подъѣзда. Кругомъ насъ громадная тьма. Я сижу на колѣняхъ отца, подъ его шубой. Онъ показываетъ мнѣ сѣрыя гравюры въ Библіи елизаветинскихъ временъ, гдѣ воины со щитами, въ котурнахъ и съ буклями, гдѣ на носилкахъ библейскихъ царицъ пышныя кисти, надъ головами пророковъ широкіе лучи и въ расцвѣтшихъ розахъ трубы Іерихона.
Я хорошо вижу руку отца, крупную, крѣпкую, горячую руку, и какъ я играю съ нею, слегка подкидывая ее. Рука отца выводила въ моей первой школьной тетради, съ легкимъ дрожаніемъ, вкось, синія и тоненькія палочки буквъ. На его указательномъ пальцѣ былъ потертый золотой перстень.
Я вижу его солдатскія медали на мѣдныхъ крючкахъ, на красной суконкѣ, отъ которой тепло пахло отцомъ. Медали издавали легкій звонъ и покачивались, когда я касался ихъ, и всѣ пахли сукномъ и мѣдью. Я помню чугунный болгарскій крестъ отца на выцвѣтшей зеленой лентѣ и ту медаль, гдѣ крестъ паритъ надъ полумѣсяцемъ въ мѣдныхъ лучахъ.
Я вижу шрамъ отъ турецкаго штыка, длинную синюю миндалину на ногѣ отца, и ту выгорѣвшую феску, которая была у насъ въ домѣ. Отъ турецкой фески, уже безъ кисти, только съ обкусаннымъ кусочкомъ наверху, сквозящую точками свѣта, съ тонкимъ и совершенно истертымъ ободкомъ кожи по исподу, пахло такъ же хорошо, тепло и чудесно, какъ отъ высокаго лба моего отца.
Я чувствую его сѣдые пушистые усы на моемъ лицѣ и хочу коснуться его подбородка, на которомъ, послѣ бритья, въ ямкѣ, посрединѣ, точно блестѣло всегда крошечное зеркальце. Я вдыхаю пріятную чистоту отца и вижу его такимъ свѣтлымъ и такимъ огромнымъ, точно мой отецъ умиротворенное вечернее небо.
Внезапно я вижу его кошелекъ, мягкой черней кожи съ механическимъ ободкомъ, какъ онъ открывалъ его, щелкая круглыми застежками, доставая мнѣ изъ его глубины крошечный и тоненькій серебряный пятачекъ на гостинцы. Кошелекъ вытащили у отца на балаганахъ, зимой, когда ворсинки на моемъ башлыкѣ стали сѣдыми отъ инея и дыханія, — у ларей, гдѣ отец покупалъ мнѣ халву съ орѣхами.
Черный кошелекь смѣняется Петровскимъ паркомъ въ лѣтній день, когда легкій вѣтерокъ рябитъ его сѣрыя озера. Я слышу грустный шумъ петербургскаго вѣтра — кладбищенскій шумъ, мудрый и вѣщій, совершенно такой же, какой я только что слышалъ на нашей аллеѣ. Отецъ играетъ со мною въ пятнашки. Вспыхиваетъ золотой перстень. По веселому лицу отца мчатся быстрыя тѣни. Въ его глазахъ, сощуренныхъ смѣхомъ, играетъ сѣрый свѣтъ.
На Ждановкѣ, у перевоза, онъ любилъ поговорить съ лодочникомъ. Бѣлую рубаху лодочника вѣтеръ надувалъ пузыремъ. Какъ красиво отецъ опирался на трость и какой я былъ счастливый и гордый, что стою съ нимъ подъ руку, что мой отецъ самый храбрый на свѣтѣ солдатъ, что мой отецъ самый сильный, высокій и красивый человѣкъ на всемъ свѣтѣ.
У насъ тоже была бѣлая шлюпка. На Петровскихъ прудахъ и на Малой Невкѣ отецъ ловилъ со мною щукъ на блестку.
На Невкѣ однажды къ вечеру поднялся свѣжій вѣтеръ, вода потемнѣла, зашумѣла пѣна, стало сильно качать. Мнѣ было, можетъ быть, лѣтъ восемь всего, и я заплакалъ отъ страха. Я сидѣлъ на рулѣ. Отецъ гребъ и вѣтеръ заносилъ мягкую прядь надъ его свѣтящимся лысымъ лбомъ. Отецъ мнѣ что то сказалъ, я слышу и теперь его спокойный ясный голосъ, но не понимаю словъ. Отецъ посмотрѣлъ на меня съ ободряющей улыбкой и я помню сѣрый свѣтъ его глазъ.
Еще я помню одну прогулку, мнѣ кажется, послѣднюю прогулку передъ его смертью, на невской набережной въ апрѣлѣ, когда прошелъ ладожскій ледъ.
Въ прозрачный апрѣльскій вечеръ, съ его прохладной и застѣнчивой тишиной, мы шли вдоль гранита и я крѣпко держалъ отца за руку. Зеленоватая Нева совершенно чиста ото льда, на ней ни пароходовъ, ни барокъ и она широка необыкновенно. Первые огни свѣтятся кое-гдѣ за Невой желтовато и робко. Петербургъ смутно синѣетъ въ прохладныхъ дымахъ.
Надъ Петербургомъ идутъ громадныя озаренныя облака, медленно, точно красуясь. Въ просвѣтахъ между облаковъ, какъ зеленоватыя лагуны, открывается иногда небо.
Отецъ указалъ мнѣ на облака. Я не помню его словъ — ни одного, — но онъ говорилъ мнѣ что то объ облакахъ, какъ онѣ красивы.
Потомъ мы стояли съ нимъ на набережной и я все держалъ его за руку, кажется, за одинъ только указательный палецъ съ перстнемъ — мы молча смотрѣли на облака зари, и въ нашихъ глазахъ и на нашихъ лицахъ прохладно свѣтилось петербургское небо…
Вотъ я уже дошелъ до моего дома, повернулъ ключъ въ калиткѣ. Я думаю, какъ это все же странно, что у меня такія же большія руки, какъ у отца, и что у моего ребенка, когда онъ смѣется, такъ же, какъ у моего отца, играетъ въ сощуренныхъ глазахъ сѣрый свѣтъ.
Я думаю еще, что вотъ ради того, какъ мы съ отцомъ стояли въ апрѣлѣ на набережной и смотрѣли на облака, или ради того, какъ онъ ободряюще улыбнулся мнѣ на темной Невкѣ, когда поднялись волна и вѣтеръ, — стоило жить, стоитъ жить, и что вотъ это то безплотное воспоминаніе и есть самое главное, самое тайное, — можетъ быть, знакъ безсмертія, — которое течетъ во всѣхъ насъ, и во мнѣ, и въ моемъ ребенкѣ, — безсмертіе, прекрасное, какъ этотъ іюньскій вечеръ.
Можетъ быть, все неважно и все ненужно на свѣтѣ, кромѣ этой нѣмоты воспоминанія, чистой умиротворенности, умолканія, тишины облаковъ и птицъ, озеръ и сновъ, — вечерней прозрачности.
Иванъ Лукашъ.
Возрожденіе, № 2595, 10 іюля 1932.
Просмотров: 4