Въ добромъ, старомъ императорскомъ Петербургѣ шутку любили.
А шутка съ налетомъ легкаго политическаго озорства, да еще въ стихахъ, да за хорошимъ обѣдомъ, шла прямо къ сердцу слушателей.
Блиставшіе несравненною живостью и остроуміемъ стихи Мятлева воскрешаютъ теперь прошлое, съ драгоцѣнною для историка свѣжестью.
Они переливают<ся> всѣми красками свѣтскаго и придворнаго Петербурга! Этой безпечной, нарядной, единственной въ мірѣ оранжереи, гдѣ избраннымъ позволялось все.
Даже такая, неслыханная, барская роскошь: шутя — бить по своимъ.
***
Любили въ Петербургѣ и другую шутку: застольную, — «бутылочнаго цвѣта съ искрой». Тонкую и задорную, въ стихахъ и въ прозѣ, полную кивковъ и намековъ. Въ ней были —
«Легкій пылъ похмѣлья,
Обиды вольный разговоръ»…
Но все это было неразрывной частью только даннаго вечера.
«Экспромпты — одуванчики!
Ихъ прелесть — на мгновеніе,
Пока звенятъ стаканчики…
А тамъ ихъ ждетъ забвеніе».
Рѣдко-рѣдко въ эти безпечныя выходки вкрадывалась общая мысль. Отпечатывалась общая жизнь…
Въ щелку оранжереи врывался тревожный вѣтеръ.
Тогда выходила — «клякса»!
Какъ короткія вспышки магнія, стихи давали — пускай мельчайшій, крохотный, но безсознательно-вѣрный, негативъ эпохи.
А слушатели этого не любили.
Но странно: всѣ удавшіяся, любезныя шутки безслѣдно попарились изъ памяти.
А вотъ «три кляксы» — три негатива — помнятся до сихъ поръ.
Въ сущности, это были «три предостереженія» подлинной русской жизни.
Изъ нихъ первыя два были услышаны.
***
1903-й годъ…
Старый порядокъ упорствуетъ. Японской войны и политической «весны» еще нѣтъ. Властвуетъ Плеве.
Витте упрятанъ, за либерализмъ, въ предсѣдатели комитета министровъ: посаженъ на питаніе «вермишелью».
Политическіе старообрядцы исповѣдуютъ во всеуслышаніе «единыя ежовыя рукавицы».
Впрочемъ, на засѣданіяхъ комитета министровъ въ Маріинскомъ дворцѣ слышатся, иной разъ, и вольныя рѣчи.
То Витте досадливо отмахнется отъ какого нибудь праваго оратора — государственнаго контролера Лобко — усталымъ восклицаніемъ:
«Такія вещи, ваше высокопревосходительство, хорошо говорить здѣсь, въ Петербургѣ и во дворцахъ. А суньтесь-ка вы съ ними въ жизнь!»
Или Дурново — товарищъ министра, завѣдующій полиціей, — брякнетъ что нибудь откровенное… И начальство полу-шутя, полу-опасливо смотритъ на насъ, юныхъ чиновниковъ: «распропагандируетъ мнѣ ихъ Петръ Николаевичъ!»
Въ Петербургѣ министры, даже и правые, часто бывали шире и либеральнѣе бюрократовъ средней руки, «олимпійцевъ второго ранга». Эти уже никакихъ вольныхъ мыслей себѣ и другимъ не позволяли.
Хорошій тонъ требовалъ въ ихъ средѣ: славить ежовыя рукавицы.
Послѣ одного такого славословія за обѣдомъ, присутствующіе неожиданно услыша ли отъ самаго младшаго изъ гостей такой, — очевидно, понравившійся ему самому. — спичъ:
«Законъ политики — простой:
Чтобъ было все въ порядкѣ,
Желѣзной управляй рукой,
Но «въ бархатной перчаткѣ».
У насъ — навыворотъ пока:
Въ деревнѣ и въ столицѣ.
Вездѣ — безсильная рука
«Въ ежовой рукавицѣ».
Тогда, — вышло невѣжливо. Хмурились.
А позже — вспоминали и улыбались.
***
Второй негативъ. Весна 1906 года.
Начало «конституціоннаго опыта Думы», какъ принято говорить теперь.
И сразу же — мелкій, но нашумѣвшій тогда конфузъ. «Первый блинъ комомъ», по русскому обыкновенію.
«Первая Дума, слава Богу, будетъ у насъ крестьянская», утѣшалъ своихъ министровъ тотъ же Витте, наканунѣ своего увольненія изъ премьеровъ. Это «слава Богу» никогда не удавалось русскимъ премьерамъ. Не удалось оно и на этотъ разъ.
Дума вышла сѣрая по своему составу, но ярко-красная политически.
И въ эту-то революціонную, бурлившую Думу первымъ законопроектомъ, внесеннымъ отъ имени правительства, оказался законопроектъ — «объ отпускѣ средствъ на устройство оранжереи и прачешной при Юрьевскомъ университетѣ».
Вышло это случайно, по недосмотру. Составъ министровъ былъ смѣненъ за день до открытія Думы. Новый министръ народнаго просвѣщенія Кауфманъ подписалъ это представленіе въ порядкѣ спѣшной очередной вермишели и никакъ не думалъ, что оно окажется эффектнымъ «номеромъ первымъ».
Но лѣвая печать злорадствовала во всю.
Тогда и за однимъ «правымъ» обѣдомъ слышалъ я такую стихотворную шутку:
«Земли и Воли! Всѣмъ!! Скорѣе!!!»
— «Нѣтъ-съ, это бредъ горячечный:
Вотъ вамъ проектъ оранжереи
И смѣта прачечной». —
Въ дурацкомъ этомъ діалогѣ
Не знаешь, что тревожнѣе.
Грубѣй — медвѣди изъ берлоги;
Но власть — пустопорожніе!
***
Нашедшая себя — со Столыпинымъ — власть скоро и начисто опровергла это злословіе.
Дума, хотя и подправленная закономъ 3-го іюня, оказалась сильнѣйшимъ «возбудительнымъ средствомъ» для чиновниковъ. Предвоенный, думскій періодъ царствованія не случайно же совпалъ съ яркой полосой расцвѣта правительственной энергіи и съ хозяйственнымъ подъемомъ Россіи!
Для служенія родинѣ власть располагала испытаннымъ и богатымъ личными силами аппаратомъ, который работалъ, какъ никогда раньше, на глазахъ у народнаго представительства. Имѣть широкую думскую и общественную поддержку? «Доброй воли» къ этому. — въ особенности, съ общественной стороны. — было немного. Но объективныя условія для союза были.
А ужъ лучшаго, болѣе обаятельнаго, болѣе чуткаго, болѣе преданнаго долгу и величію родины Государя — нельзя было выдумать !
Въ сущности, по своему характеру, онъ былъ созданъ для конституціонной роли монарха: не имѣлъ крѣпкой воли все-рѣшающаго самодержца; но былъ, въ одно и то же время, гибокъ — и царствененъ.
И ничего не вышло! Революція, — хотя и спущенная съ цѣпи, конечно, только войной, — втайнѣ подготовлялась раньше.
Снизу — съ упрямой и настойчивой злобой. Сбоку — по незнанію русской жизни и чрезмѣрной вѣрѣ въ идеи. Сверху — съ мистическимъ, упрямымъ прекраснодушіемъ.
Изъ лучшихъ, благороднѣйшихъ побужденій!
***
Каждый разъ, когда въ своихъ воспоминаніяхъ доходишь до этого «кануна» общей гибели. — и все, что вспоминалось «во здравіе», оканчивается неизбѣжно «за упокой», — каждый разъ испытываешь неодолимую горечь.
Въ книгѣ Гурко «Царь и Царица» разсказана, безъ всякаго укора, съ полнымъ достоинствомъ придворнаго и вѣрноподданнаго, — жизнь и силы котораго принадлежатъ трону, но честь и сужденія независимы, — правда о чистомъ, но жуткомъ ослѣпленіи наверху.
А вотъ какія слова были произнесены въ 1916 году, въ чинномъ хорошемъ клубѣ, за позднимъ ужиномъ немногихъ пріятелей. — тамъ, гдѣ ничьи враждебныя уши не слышали, но зато и дружескія уши себѣ не вѣрили! Общая мрачность смѣнилась общимъ отрезвленіемъ и смятеніемъ:
«Все, что видишь сейчасъ, — не къ добру.
Это въ шахматахъ часто бываетъ:
Королева — ведетъ всю игру.
А король — просто матъ получаетъ»…
***
Всего трагическаго ужаса этихъ словъ мы даже и не подозрѣвали.
Чувствовалось, что уже сошли съ рельсъ. Но еще не вѣрилось, что летимъ въ бездну.
Ив. Тхоржевскій.
Возрожденіе, № 2568, 13 іюня 1932
Просмотров: 5