Черезъ нѣсколько дней я услышалъ, что бѣлые отступили по Чимкентской дорогѣ и удалились въ горы, по верхнему теченію рѣки Чаткуль. Мнѣ удалось достать лошадей, и я отправился въ этом направленіи, чтобы присоединиться къ своимъ. Стоялъ морозъ, выпалъ снѣгъ. Болота и ирригаціонныя канавы замерзли, такъ что я безъ труда могъ объѣхать кругомъ село Никольское, занятое большевиками. Лошадь моя была жалкой клячей и не давала никакой надежды уйти отъ враговъ, если бы я встрѣтился съ ними. Я ѣхалъ весь день и къ заходу солнца добрался до дома моего знакомаго, богатаго киргиза по имени Якши-Бай. Онъ былъ и обрадованъ, и удивленъ видѣть меня, такъ какъ до него дошли слухи о томъ, что я будто бы разстрѣлянъ.
— Куда ѣдешь, таксиръ? — спросилъ онъ.
— Въ горы, на охоту.
— Хорошо, оставайся у меня ночевать.
Когда мы вошли въ домъ и остались одни, Якши-Бай сказалъ:
— Таксиръ, скажи мнѣ правду. Ты не ѣдешь сейчасъ на охоту. У тебя нѣтъ ни ружья, ни собаки?
— Да, правда. Я ѣду въ горы къ бѣлымъ. Слыхал ты про нихъ что нибудь?
— Если ты хочешь, я тебѣ дамъ племянника въ проводники. Онъ проведетъ тебя черезъ степь въ торы. Но пока переночуй у меня, твоя лошадь устала. Завтра утромъ я разспрошу людей на базарѣ. Я увижу тамъ киргизовъ изъ горъ, которые знаютъ, гдѣ твои друзья.
Я охотно принялъ это приглашеніе. Мы выпили чаю и съѣли чудесный «пловъ» (баранина съ рисомъ), послѣ чего я удобно улегся на полу, на мягкихъ коврахъ, а сверху меня покрыли теплыми волчьими шкурами. На утро Якши-Бай надѣлъ шубу, осѣдлалъ лучшую свою лошадь и отправился на базаръ собирать новости. Онъ вернулся только вечеромъ, пѣшкомъ, безъ шубы и даже безъ плетки.
— Вся дорога полна красными солдатами, — вздохнулъ онъ. — Они отбираюсь лошадей, одежду и все, что имъ надо. Видишь, взяли у меня и лошадь, и шубу, и даже шапку. Аллахъ отказался отъ насъ… Таксиръ, ты не проѣдешь въ горы. Оставайся пока тутъ, а завтра мы поговоримъ съ умными людьми, что тебѣ дѣлать.
На слѣдующій день человѣкъ шесть киргизовъ и сартовъ собрались у насъ и долго обсуждали мое положеніе. Въ концѣ концовъ, было рѣшено, что нѣтъ никакой возможности пробраться въ горы.
— У киргизовъ тебѣ нельзя спрятаться, — такъ было сказано мнѣ. — Киргизы живутъ слишкомъ на виду. У нихъ двери никогда не запираются. Дома ихъ открыты всякому. Въ деревняхъ своихъ живутъ они такъ, какъ въ степи. Тебѣ надо спрятаться у сартовъ. Сарты стерегутъ свои дома и семейства. Ворота у нихъ заперты, и никто не войдетъ къ нимъ въ домъ, не спросясь. Мы сейчасъ пошлемъ за Акбаръ-бекомъ. Это — старый солдатъ Худояръ-Хана. Онъ много людей отправилъ на тотъ свѣтъ, ты можешь на него положиться.
Черезъ часъ въ комнату вошелъ крѣпкій, огромнаго роста сартъ, съ черной бородой, живыми сѣрыми глазами и умнымъ энергичнымъ лицомъ. Послѣ обычныхъ привѣтствій ему разсказали, въ чемъ дѣло, и онъ очень просто далъ свое согласіе.
— Хорошо, — сказалъ онъ. — Я спрячу тебя, таксиръ, въ моемъ домѣ. Мнѣ не въ первый разъ прятать людей! Большевиковъ я ненавижу. Это дѣти шайтана. Я радъ оказать услугу царскому человѣку. Ночью пріѣзжай ко мнѣ. Я о тебѣ много слышалъ, хорошо, что ты будешь жить у меня.
Поздно ночью киргизъ проводилъ меня въ домъ Акбаръ-бека. Шелъ сильный снѣгъ, скрывавшій меня отъ чьихъ либо любопытныхъ глазъ. Черезъ полчаса мы добрались до воротъ сартскаго дома, стоявшаго одиноко въ полѣ. Мой проводникъ постучался особымъ образомъ, дверь открылась. Мы вошли на маленькій дворъ и дальше въ комнату съ землянымъ поломъ, освѣщенную первобытной масляной лампой. У огня сидѣли двѣ женщины и молодой человѣкъ, сынъ Акбаръ-бека. Они вѣжливо поздоровались со мной и пригласили меня сѣсть рядомъ. Никто изъ нихъ не задалъ мнѣ ни одного вопроса. И однако, они знали прекрасно, почему я попалъ къ нимъ въ домъ и какой опасности подвергало ихъ мое у нихъ пребываніе! Акбаръ появился на порогѣ и сказалъ мнѣ:
— Таксиръ, теперь не бойся ничего! Никакой плохой человѣкъ не войдетъ ко мнѣ въ домъ ночью. Я перерѣжу ему горло.
ВЪ СЕМЬѢ АКБАРА
Семья Акбара состояла изъ его старшей жены, Гуль-Биби, спокойной и незамѣтной женщины, съ мягкими манерами, и второй, болѣе молодой и несимпатичной, съ грубымъ лицомъ, часто встрѣчающимся у сартокъ. Отъ этихъ двухъ женъ у Акбара были двѣ маленькія дѣвочки и маленькій мальчикъ. У его старшаго сына, молодого статнаго сарта, Юлдаша, была тоже двѣ жены, — первая Тахтаджанъ, съ грустнымъ всегда выраженіемъ лица, и вторая, по имени Камарджанъ, мускулистая, хорошо сложенная молодая женщина, съ краснымъ и некрасивымъ лицомъ, но очень веселаго характера. Камарджанъ была уроженкой Ферганы, почему то, по моему, совершенно незаслуженно, пользующейся репутаціей страны красивыхъ женщинъ.
Днемъ мнѣ нельзя было показываться на дворѣ, потому что при моемъ ростѣ какой нибудь прохожій могъ увидѣть меня надъ окружавшей дворъ низкой стѣной. Только по ночамъ мнѣ можно было выбраться наружу и немножко поразмяться. Днемъ же я сидѣлъ неподвижно въ маленькой комнатѣ. По счастью, я захватилъ съ собой нѣсколько книгъ по геологіи, которыя имѣютъ то преимуществѣ надъ романами, что ихъ можно прочесть и потомъ опять читать сначала.
Однажды утромъ первая жена Юлдаша, Тахтаджанъ, принесла мнѣ кипятку для чая, сѣла подлѣ меня и сказала такъ:
— Таксиръ, ты не разсердишься, если я тебя спрошу что то. Какъ по вашему закону, можетъ ли быть у человѣка двѣ жены и долженъ ли онъ ихъ обѣихъ любить одинаково?
— Тахтаджанъ, у насъ въ Россіи можетъ быть только одна жена. Не полагается имѣть двухъ женъ сразу.
— Хорошій у васъ законъ, — вздохнула она. — Я очень несчастна, таксиръ. Я родилась въ горахъ. Потомъ вышла сюда замужъ и сначала хорошо жила съ мужемъ, онъ очень любилъ меня. Мы всегда были вмѣстѣ. Мы вмѣстѣ ѣли и много разговаривали. Потомъ родился ребенокъ, и мой мужъ выдумалъ взять вторую жену. Что же, я не спорила, я думала, что я старше, и что новая жена будетъ помогать мнѣ по хозяйству. Вотъ онъ привезъ сюда Камарджапъ, она уже одинъ разъ была замужемъ, и онъ заплатилъ за нее недорого, всего тридцать рублей. А теперь онъ меня больше не любитъ. — Ея большія глаза наполнились слезами и она продолжала: — Я совсѣмъ стала для него чужая. Я не жалуюсь на Камарджанъ, она хорошая женщина, и мы съ ней подруги, но только онъ по разному обходится съ нами. Онъ любить только ее одну. Я хочу уйти отъ него. Тутъ есть богатый армянинъ, который предлагаетъ мнѣ пойти за него.
Скоро послѣ того Юлдашъ пришелъ ко мнѣ и тоже сталъ жаловаться на свою первую жену.
— Въ ней бѣсъ сидитъ, таксиръ, — сказалъ онъ. — Она полоумная женщина. Ты самъ это увидишь скоро.
Однажды вечеромъ, когда я хотѣлъ уже улечься спать, Тахтаджанъ стала говорить что то своему мужу. Всѣ члены семьи говорили и на узбекскомъ діалектѣ, и на таджикскомъ. На послѣднемъ теперь говорила жена Юлдаша, и я ея не понималъ. Споръ, однако, превратился скоро въ серьезную ссору. Я легъ спать, но слышалъ крики, потомъ стоны и плачъ. По
видимому, кто то билъ Тахтаджанъ.
На слѣдующее утро я увидѣлъ пятна крови на снѣгу подлѣ моей комнаты. Маленькій мальчикъ показалъ мнѣ пятна крови и на войлочномъ полу и разсказалъ, что Акбаръ-бекъ училъ вчера вечеромъ Тахтаджанъ желѣзной палкой. Потомъ показалась сама несчастная женщина съ заплаканными глазами.
— Тебя били вчера, Тахтаджанъ? — спросилъ я.
— Да, таксиръ. И меня надо было бить. Я была очень плохая. Больно здѣсь, и больно здѣсь, — сказала она, показывая синяки на рукѣ и на ногѣ, и опять заплакала.
ТРЕВОГИ
Весна была поздней въ томъ году, но, наконецъ, сдѣлалось совсѣмъ тепло. Въ апрѣлѣ цвѣтутъ абрикосы и персики, но я только сквозь щели въ старой стѣнѣ могъ видѣть вѣтки деревьевъ и полоску голубого неба. По ночамъ я выходилъ во дворъ, и тогда наслаждался душистымъ весеннимъ воздухомъ. Весна и тепло какъ то оживили меня. Жизнь стала казаться мнѣ легче, но опредѣленныхъ плановъ на будущее у меня не было. Иногда мы съ Акбаромъ обсуждали, какимъ образомъ могъ бы я пробраться черезъ горы въ Фергану, большая часть которой находилась въ рукахъ туземныхъ повстанцевъ, боровшихся съ большевиками. Однако новости, которыя Акбаръ приносилъ съ базара, были неутѣшительны. Повсюду на дорогахъ бродили большевицкіе патрули, и одинъ полицейскій постъ находился совсѣмъ недалеко отъ насъ. Приходилось ждать. Однажды Акбаръ долго не приходилъ, и я уже началъ думать, что онъ арестованъ. Былъ чудесный солнечный день. Сквозь щели моего убѣжища я видѣлъ вершины далекихъ горъ, ихъ снѣга, озаренные садящимся солнцемъ. Безумная тоска овладѣла мной, соединенная съ желаніемъ увидѣть еще разъ любимыя мои горы, гдѣ я провел столько времени на охотѣ! И вмѣсто того, я вынужденъ былъ сидѣть здѣсь, ловя всякій звукъ и ожидая каждую минуту, что явятся красные солдаты или агенты чека. Наконецъ, поздно вечеромъ Акбаръ появился.
— Таксиръ, чуть не случилась бѣда. Я испугался на смерть, но слава Аллаху, онъ спасъ насъ. — И онъ разсказалъ, какъ на базарѣ къ нему подошли два красноармейца и повели его въ исполкомъ сосѣдней русской деревни. Тамъ находилось нѣсколько людей изъ ташкентской чека. Они сразу стали его допрашивать, гдѣ я прячусь, и убѣждали его сказать правду, грозя ему разстрѣломъ. Акбаръ держался спокойно, увѣряя, что онъ не прячетъ никакого русскаго, что онъ уже старъ, не былъ въ городѣ двадцать лѣтъ и даже не говоритъ по русски.
— Не ври! — заревѣлъ комиссаръ и приставилъ ему револьверъ къ виску. — Говори правду сейчасъ же.
— Поди ко мнѣ въ домъ, поищи, посмотри самъ, — отвѣчалъ Акбаръ съ достоинствомъ.
— Мы не такіе дураки, чтобы думать, что Назаровъ прячется у тебя въ домѣ. Но ты долженъ знать, гдѣ онъ находится.
— Я не знаю никакого Назарова и никогда ничего не слышалъ о немъ.
Мерзавцы еще долго допрашивали Акбара, угрожая его застрѣлить или подвергнуть пыткамъ. Они грозились облить его керосиномъ и зажечь или забить палками до полусмерти. Но эти негодяи не могли сломить стойкости стараго солдата, вѣрнаго своему слову и своимъ понятіямъ о чести. Съ презрѣніемъ глядѣлъ онъ на своихъ мучителей.
Исчерпавъ всѣ угрозы, комиссары высыпали на столъ кучу денегъ, причемъ не какой нибудь совѣтской дряни, а настоящихъ царскихъ денегъ, высоко цѣнившихся тогда туземцами.
— Смотри, все твое, только скажи намъ, гдѣ прячется Назаровъ.
— Ты мнѣ грозилъ смертью и я тебѣ все таки ничего не могъ сказать, что-ж ты теперь предлагаешь мнѣ деньги, — отвѣтилъ старый Акбаръ.
Большевики знаютъ только двѣ силы: страхъ за свою шкуру и жадность къ деньгамъ. Другіе мотивы человѣческой дѣятельности имъ невѣдомы!
Переводъ съ анг. Павла Муратова.
Возрожденіе, № 2615, 30 іюля 1932.
Просмотров: 0