Надъ известковой дорогой столбами ходитъ пыль.
По выжженному полю пыль ползетъ низкими облаками, какъ пушечный дымъ. Дорогу сотрясаетъ ровный гулъ.Ее сотрясаетъ крутой топотъ ногъ. По дорогѣ идутъ войска.
Ихъ можно узнать по жаркому блеску мѣди на гренадерскихъ шапкахъ, сверкающихъ такъ, точно у солдатъ раскаленныя головы.
Въ ржавомъ репейникѣ, по высохшей канавѣ, ѣдетъ верховой офицеръ.
Грудь его зеленаго мундира, узкое лицо и треуголка съ серебрянымъ галуномъ замшавѣли отъ пыли. Офицеръ отдергиваеть руку отъ ожигающаго сѣдла: ему кажегся, что подъ ногами, на бокахъ лошади, затлѣла шерсть. Жара гнететъ молотому офицеру голову, онъ съ трудомъ обо рачивается къ дорогѣ и въ его глазахъ огненными мельканіями ходятъ раскаленныя гренадерки, отмахивающая руки, лязгающая дорога, гдѣ мѣдь сіяетъ и вспыхиваетъ въ пыли ярыми вихрями.
5 іюня 1799 года отъ Кастельново ди Скривія къ Костеджіо, навстрѣчу Макдональду, были посланы подъ начальствомъ старика Розенберга двадцать два русскихъ батальона, казачьи полки, драгуны Карочая, въ авангардѣ князь Петръ Багратіонъ съ егерями, тамбовскими мушкетерами, московскими гренадерами, и ашперопцы.
Отъ войскового движенія подымается душный вѣтеръ. Птицы съ заерошенными перьями разлетаются стаями надъ сухой пшеницей безъ колоса, шелещущей соломой.
Горячій вѣтеръ дышеть навстрѣчу войскамъ съ выжженнаго поля. Обѣ воздушныхъ волны сталкиваются надъ известковой дорогой, крутятъ соръ, опаляютъ лица, треплютъ сѣрыя бороды казаковъ, дыбятъ гривы.
Пересыпающійся гулъ копытъ стоить надъ дорогой. Красныя пики качаются гибкими рощами. Надъ мокрыми конями дрожитъ прозрачный горячій паръ. Отъ пара люди дымятся, какъ лошади. Паръ идетъ отъ патронныхъ сумокъ, отъ пушекъ. Штыки вдругъ нестерпимо заблещутъ въ пыли потоками молній.
Идутъ московскіе гренадеры. Размолотой мелкій камень скрипитъ подъ ногами. Въ бѣлой пыли маячатъ зеленые мундиры. Гренадеры идутъ по каменистой дорогѣ, вдоль черныхъ виноградниковъ. Жалитъ пыль. Затылки накалены. Лица обуглены, набрякли. Горячій потъ и грязь текутъ по щекамъ. Расплелись раз мокшія подкоски и букли, съ которыхъ сошла мука, и пряди мокрыхъ мужицкихъ волосъ прозрачно дымятся, похлестываютъ на ходу о плечи. Это гренадеры князя Багратіона, молодые солдаты съ совершенно дѣтскими глазами, по большинству даточные парни изъ барскихъ подмосковныхъ, это и есть суворовскіе чудо-богатыри.
Холщевыя рыбахи разстегнуты, на ихъ концахъ видны казенные черные номерки, у стариковъ блещутъ коричневыя ключицы, тамъ засіяетъ внезапно мѣдный складень.
Тусклый и порывистый звукъ — не мѣди и не скрежещущихъ другъ о друга штыковъ, — а звукъ дыханія людей и коней слышенъ на дорогѣ.
Тому молодому офицеру, который пробирается верхомъ по канавѣ, кажется, что будто бряцаетъ пылящее небо.
Ровно откачиваясъ вправо и влѣво, заметаемые пылью, все тяжелѣе движутся по дорогѣ тѣсные людскіе косяки, подавленные духотой. Уже не подымаются ноги въ ободранныхъ гамашахъ, и офицеры съ пересохшими глотками уже не кричатъ “ступай, ступай”. Сверкаетъ палящій воздухъ. Въ молчаніи едва тянутся русскія колонны.
Въ буромъ полѣ кое гдѣ толпятся низкія сосны, ихъ мѣдная кора залита запекшейся смолой, отъ кривыхъ вѣтвей не падаетъ тѣни на жесткую пыльную траву.
Подъ соснами, гдѣ еще душнѣе отъ смолы и полыни, сидятъ и лежатъ отсталые солдаты.
На лысинѣ тамбовскаго гренадера душныя дуновенія шевелятъ косицы влажныхъ сѣдыхъ волосъ. Смуглое лицо солдата изрѣзано морщинами. Въ морщины въѣлась пыль. Его глаза, глубоко сидящіе въ орбитахъ, темно и тускло вперились въ даль. Столбы дыма, степь, неумолкаемый шумъ войскъ, какъ подъ Измаиломъ или когда ходилъ подъ Пугача: все одно, всегда.
По рукѣ пожилого солдата, по его желтоватому крупному пальцу съ серебрянымъ кольцомъ уже пробирается безстрашно, съ легкимъ шелестомъ ящерка. Тамбовскій гренадеръ кончается подъ сосной.
Ослѣпленные отъ солнца идутъ по дорогѣ. Надъ егерями, качаясь, плывутъ вѣтви. Они наломали оливковыхъ вѣтвей, утыкали ими штыки и треуголки, чтобы укрыться отъ солнца, но зелень уже засохла.
Солдата Медвѣдку, егерскаго запѣвалу, скинувшаго мундиръ, ведутъ подъ руки.
Раскалилось темное лицо Медвѣдки, надъ его головой колышатся оливковыя вѣтви: пѣвца ведутъ, какъ ослабѣвшаго древняго бога.
Мушкетеръ, пьяный отъ зноя и отъ терпкаго вина, съ головой повязанной красной тряпицей, который все кружился въ рядахъ и гикалъ, вдругъ побѣжалъ косо, упалъ.
Кумачевый платокъ сползъ на почернѣвшее лицо. Надъ мушкетеромъ зазвенѣло тяжелое облако мухъ.
Казакъ Ермилъ Копыто, донского Позднѣева полка, ѣдетъ на своемъ курчавомъ конѣ, оба прозрачно курятся отъ пота. Синіе шаровары Ершила измазаны дегтемъ, подъ рванный мундиръ поддѣта мѣховая безрукавка, которая не снималась съ самой Вѣны. Клочья мокрой шерсти выбиваются къ шеѣ. Казакъ глотаетъ соленый потъ, бѣгущій съ лица. Утромъ онъ замѣтилъ желтую глинистую воду въ конскомъ слѣдѣ на дорогѣ, припалъ къ слѣду и пилъ, а теперь онъ только пошевеливаетъ плечами и все его тѣло, до пятокъ, заливаетъ горячимъ ливнемъ пота, онъ смаргиваетъ, жмурится, и нельзя понять, наслаждается или мучается въ пеклѣ Ермилъ Копыто. Иногда онъ отчихиваеть, какъ конь, иногда почесываетъ ногтемъ на шеѣ, подъ курчавой бородой. Вѣрнѣе, что Ермилъ Копыто въ оборванномъ мундирѣ, провонявшемъ сыромятной кожей, конскимъ мыломъ и копотью, наслаждается, какъ кентавръ на солнцепекѣ, страшнымъ жаромъ и духотой, какіе можетъ вынести только звѣрь.
Молодой офицеръ, который пробирался верхомъ по канавамъ, закачался и свалился съ коня.
Позади идущихъ, далеко и низко, прогремѣлъ громъ.
Въ рядахъ утираютъ лица, оглядываются на палящее небо. Будто бы слышно, какъ колотятся сердца, въ которыхъ глухо отдается громъ.
Громъ гремитъ ближе, сухими порывами. Отъ грома дрогнули лица молодыхъ солдатъ, всѣ они совершенно одинаково косятъ темные дѣтскіе глаза на поле, старики крестятся. “Батюшко, батюшко”, все быстрѣе задышало по рядамъ.
Въ полѣ мчится Суворовъ, за нимъ верховой казакъ. Ослѣпительно блещетъ бѣлый китель фельдмаршала съ краснымъ воротникомъ.
Суворовъ осадилъ коня у дороги. Конь, курчавый отъ пота, бьетъ копытомъ, яростно ржетъ.
Суворовъ поднялся на стременахъ. Блещетъ его острый подбородокъ. Сѣдые мокрые волосы закручены въ пучекъ.
— Родимцы, — кричитъ что то Суворовъ сипло и весело, онъ быстро утираетъ полой кителя багровое узкое лицо, — блеснулъ его смуглый и впалый животъ, сіяетъ его мальтійскій крестъ на помятой черной лентѣ, и отъ смѣшливаго, птичьяго, мальчишескаго крика Суворова, какъ бы содрогнулась дорога и все, что еще было крѣпкаго, сильнаго и свѣжаго въ измученныхъ людяхъ, вырвалось въ ладномъ, сипломъ воплѣ,
- загремѣло, захохотало.
Суворова съ казакомъ отнесло вѣтромъ. Суворовъ промчался облакомъ пыли.
Съ открытыми ртами, жадно ревя, наступая на ноги идущихъ впереди, всѣ то ропятся туда, куда промчался Суворовъ. Гремитъ ура, въ рядахъ заговорили, смѣются, офицеры весело кричатъ “ступай”, и егерь Медвѣдка, котораго только что вели подъ оливковыми вѣтвями, какъ ослабѣвшаго Діониса, вырвался на дорогу и пошелъ со свистомъ, вприпляску, безсмысленно выкрикивая:
— Ахъ, пѣнничекъ, вотъ и пѣнничекъ…
Сиплый громъ во всѣхъ концахъ гремитъ надъ дорогой, катится впередъ, и кажется теперь всѣмъ, что бряцаетъ кругомъ небо, сверкающая пыль, бурая земля.
За мчащимся облакомъ, за Суворовымъ, войска торопливо шли до привала. Квартирьеры остановились на откосѣ, на зеленомъ лугу, у быстраго ручья.
Холоднымъ вѣеромъ, блистая, падаетъ вода по мшистымъ скользкимъ камнямъ. Кто добѣжалъ до ручья, съ жаднымъ гуломъ кинулся въ воду въ чемъ былъ, окунаясь съ головой, кто повалился на влажную траву, на дорогу, на походные мѣшки. Кони, какъ люди, катались по травѣ съ радостнымъ ржаніемъ и били въ воздухъ копытами.
Первая звѣзда такъ и застала ихъ. Люди и кони уже дышали легко, они начали остывать. Люди, скинувши башмаки, мундиры, рубахи, раскидались въ травѣ, овѣваемые прохладой.
Къ вечеру серебристая полынь стала пахнуть горьковато и освѣжающе, мятой. Въ воздухѣ разлился легкій вапахъ ириса и гари. Кашевары зазвенѣли котлами.
На берегу ручья голые солдаты обливали другъ друга изъ ведеръ. Тѣла свѣтились въ прозрачномъ воздухѣ вечера. Купальщики гоготали и вопили въ ручьѣ.
Ермилъ Копыто смотрѣлъ на купальщиковъ. Онъ такъ и не скинулъ своего протлѣвшаго отъ пота охоботья и мѣховой душегрѣйки, но онъ тоже освѣжался, почесывая грудь и животъ и икая, чего то поѣвши. Солдаты полоскали въ ручьѣ портянки, раскидывали на кустахъ на просушку подштанники и мундиры. Въ водѣ, среди купальщиковъ, отраженія звѣздъ разбѣгались тысячами огоньковъ, точно безшумно разсыпались въ темной водѣ безчисленныя зеленыя ракеты.
Кони съ храпоткомъ тянули къ ручью мокрыя морды, встряхивали мокрыми гривами и вода стекала съ мягкихъ губъ. Кони, уже утоленные, все еще играли съ во дой, рябя ее легкимъ дыханіемъ, едва дуя на нее сквозь дрожащія ноздри.
На дорогѣ столпились генералы. Огни трубокъ освѣщали снизу ихъ молодыя лица. Денщики давно окатили ихъ водой, всѣ они освѣжились и перемѣнили рубахи, у нѣкоторыхъ тонкое полотно еще отдаетъ петербургскимъ запахомъ лаванды. Чему то смѣется, показывая хищные зубы, черноволосый и тощій Багратіонъ. Рыжеватый Милорадовичъ, нарядный какъ всегда, звенитъ кольцами сабли и ташки, нарочно встряхивая въ воздухѣ шелковымъ, сильно надушеннымъ платкомъ. Повало-Швейковскій съ полнымъ лицомъ и свѣтло-карими глазами раскуриваетъ трубку. Ему что то лукаво говоритъ казачій генералъ Денисовъ съ сережкой въ ухѣ, поглаживающій оструж свою бородку.
Воздухъ свѣжѣетъ. Опустѣлъ ручей, и теперь видно, что въ темной водѣ сіяютъ не тысячи, а всего одна-двѣ звѣзды. У егерей запѣли “Отче Нашъ”.
Полевой дорогой, мягко скрипя и покачиваясь, тащится къ казачьимъ пикетамъ походная карета, дряхлый Ноевъ ковчег.
Зеленую занавѣску на окнѣ теребитъ полевой вѣтеръ.
Въ каретѣ, на кожаныхъ подушкахъ, свернувшись калачикомъ, спитъ сморщенный маленькій старичекъ или мальчикъ въ бѣломъ кителѣ съ краснымъ воротникомъ. Сѣдой пучекъ волосъ потряхивается надъ морщинистымъ лбомъ. Въ каретѣ спитъ Суворовъ.
На запяткахъ кареты, покачиваясь, спитъ слуга Суворова, кривой Прошка, и черный крюкъ его косицы четко виденъ на прозрачномъ небѣ ночи.
Полевой вѣтеръ отдулъ занавѣску на кузовъ. Въ поднятое каретное окно заглянула ночная звѣзда.
Суворовъ дышетъ во снѣ легко, быстро и часто. Его востроносое лицо съ ввалившимися щеками точно слушаетъ что-то во снѣ, очень внимательно и смѣшливо.
Иванъ Лукашъ.
Возрожденіе, № 2570, 15 іюня 1932.
Просмотров: 1