Мода. — По примѣру Равенсвуда. — Комната у гречанки. — «Глициніи». — Тоска фееріи. — Русское казино. — Фоксъ-троттъ «изъ Рахманинова». — Провокаторша съ открытымъ сердцемъ. — «Важное лицо» изъ Россіи. — Листокъ блокнота. — Аресты. — «Турецкій заговоръ». — Отъѣздъ въ Софію. — Новое обстоятельство въ дѣлѣ гибели «Лукулла». — Женщина съ девятью пальцами. — Какъ проговорился Горькій?
Иногда я ѣздилъ изъ Константинополя въ Модy купаться. Купанье тамъ великолѣпное. Послѣ купанья бродилъ по окрестностямъ. Мода — это дачное мѣсто на азіатскомъ берегу, побережье Мраморнаго моря, за Кадыкеемъ, древнимъ Халкидономъ, гдѣ происходилъ вселенскій соборъ, немного наискосокъ отъ Принцевыхъ острововъ.
Однажды мальчуганъ отвёзъ меня на лодкѣ черезъ бухту въ Каламышъ (Фанараки), гдѣ я, гуляя по берегу моря, чуть не погибъ, въ родѣ Равенсвуда изъ «Ламмермурской невѣсты» Вальтера Скотта, поглощённый трясиной прибрежнаго песка. Я выскочилъ изъ бѣды весь черный отъ тины по поясъ. Приводилъ меня въ порядокъ цѣлый часъ турокъ-сапожникъ, работавшій на открытомъ воздухѣ. Если бы меня тогда на пустынномъ безлюдномъ побережьи, подъ вечеръ, когда смеркалось, затянуло въ дюну, то по всей вѣроятности по сей день никто бы не зналъ, куда я исчезъ.
Въ началѣ августа въ Константинополѣ стало нестерпимо жарко, и я съ разрѣшенія Врангеля переѣхалъ въ Моду. Мнѣ было позволено бывать въ городѣ по службѣ черезъ день.
Заливъ веселый и нарядный, съ краю перерѣзанный песчаной косой съ нѣсколькими кипарисами. Яхты, моторныя лодки — ничего торговаго, все для увеселенія, гавань гудитъ, вѣчный морской праздникъ. Пиршество солнца, красокъ. Справа очертанія Галаты, Перы, европейскаго берега, съ громоздящейся желтой грудой домовъ, испещренныхъ черными точками оконъ. Передъ закатомъ силуэты словно вырѣзаны изъ потемнѣвшей слоновой кости.
Нѣсколько недѣль передъ тѣмъ въ Константинополѣ всѣ смотрѣли на небо: вниманіе привлекала звѣзда-комета, появившаяся въ сосѣдствѣ съ обозначившимся мѣсяцемъ. Турки толковали это какъ знаменіе конечной побѣды Кемаля. Знаменіе, какъ показало будущее, оправдалось.
Поселился я у греческой дамы по фамиліи Лаппони. У меня была комнатка въ третьемъ этажѣ узкаго дома. Идеально чисто. Нѣтъ ненавистной пыли, отравляющей жизнь въ Константинополѣ.
Купанье. Завтракъ въ «Глициніяхъ», ресторанѣ съ верандой, переплетенной глициніями, и видомъ на Мраморное море, съ поломъ, устланнымъ ковромъ осыпавшихся лиловыхъ лепестковъ. Ресторанъ держитъ красивая молодая русская бѣженка. Послѣ завтрака сюда же, въ ресторанъ, появляется разсыльный бюро печати Идрисъ съ почтой. Врангель прислалъ для просмотра проектъ письма маршалу Фошу.
***
Обѣдаю въ пансіонѣ Апергисъ; послѣ досиживаю вечеръ въ «Глициніяхъ» за содой съ «куантро». Въ заливѣ раскиданы электрическіе огни военныхъ судовъ. Луна серебритъ море, дѣлаетъ его свѣтло-матовымъ. На верандѣ чуть-чуть качаются по временамъ красные бумажные фонари отъ морского бриза, едва освѣжающаго воздухъ.
Удивительная ночь. Такъ тепло и спокойно, что не чувствуешь воздуха. Море вдругъ вздохнетъ струей прохлады; то застываетъ металломъ, то чуть рябится. Итальянскій крейсеръ учится стрѣлять. Прожекторъ освѣщаетъ пространство въ полторы версты. Мишень. Палятъ изъ Гочкиса. Около мишени вырастаютъ столбы воды. Цѣлые призраки, поднявшіеся на мгновеніе изъ водяной могилы. Съ крейсера взлетаютъ зеленыя и красныя ракеты.
Въ темнотѣ подо мной на дорогѣ проходитъ группа русскихъ. Дама говоритъ:
— Лучшій оркестръ въ «Обрывѣ»… Это всѣ находятъ.
— Это находятъ тѣ, кто ничего не понимаетъ, — запальчиво отвѣчаетъ мужской голосъ.
Полны тоски эти феерическія ночи, когда ночь сіяетъ, а море точно заколдовано луной, и замерло, словно готовится къ торжеству, котораго все нѣтъ.
Скрипка, разбитое піанино… «Ту-степъ». Кружатся прислуживающія пѣвицы, приставшія къ американскимъ «флотскимъ» офицерамъ.
Утро. Просыпаюсь подъ кисеей. Что-то колотятъ, гдѣ-то учатся музыкѣ. Переливается несложная мелодія изъ «Пти мюзикьенъ». Открытыя окна приносятъ обрывки разговоровъ — французскую и греческую рѣчь. Русскій возгласъ съ улицы:
— Горячіе пончики, пончики хорошіе!
***
По вечерамъ иногда ходилъ со знакомой русской дамой Х. и капитаномъ Джонсономъ, начальникомъ мѣстной англійской полиціи, въ «русскій кружокъ», открытый сыномъ извѣстнаго кіевскаго желѣзнодорожнаго инженера. Тамъ по вечерамъ танцевали. На вечерахъ преобладали русскія дамы съ цѣлымъ окруженіемъ англійскихъ офицеровъ, осанистыхъ и добротныхъ.
На фонѣ этихъ точно отсѣянныхъ, приличныхъ, пропорціональныхъ, умытыхъ, даже во хмелю сохранившихъ спокойствіе мужчинъ, особенно отвратительно выдѣлялся большевикъ грузинъ Г., покровительствовавшій незнакомкѣ, жившей въ номерахъ при клубѣ. Онъ работалъ по «торговой» части. Атлетическая грудная клѣтка, голова, посаженная прямо на плечи, хамскія повадки и скверный русскій языкъ, вѣчно выпившій, драчливый, — дрался направо и налѣво, причемъ прежде всего доставалось «подругѣ».
Однажды мы были свидѣтелями комическаго скандала. Мы сидѣли за столикомъ у стѣны и смотрѣли на собиравшуюся танцовать публику. Въ дверяхъ появилась высокая элегантная дама, съ испуганными сильно подведенными глазами, видимо волновавшаяся. Это была «вѣчная спутница» Г., который только что наградилъ ее увѣсистой пощечиной. Она держалась за щеку. Въ темнотѣ за порогомъ, какъ бы въ дверяхъ, раздавались удары стэка, изъ которыхъ каждый попадалъ куда слѣдуетъ — по лицу. Будто станокъ работалъ. Г. въ темнотѣ избивалъ какого-то невѣдомаго и незримаго намъ, чѣмъ-то ему неугодившаго противника. Избиваемый, повидимому, не сопротивлялся, а только изумлённо вопрошалъ:
— Parlez-vous français? Parlez-vous anglais?
Въ этомъ страстномъ интересѣ избиваемаго узнать языкъ, на которомъ онъ могъ бы мирно объясниться съ избивавшимъ его обидчикомъ, мнѣ показалась аллегорія. Такъ изучаютъ европейцы большевизмъ въ Россіи. Все ищутъ съ нимъ общаго языка. А удары сыпятся, сыпятся.
Аллегорію можно было бы легко продлить. Сидѣвшій съ нами представитель «междусоюзной» власти, англійскій полиціймейстеръ, не шелохнулся; онъ предоставлялъ «джентльменамъ» самимъ привести въ ясность свои отношенія, хотя за дверями казино въ сущности было налицо не драка, а нападеніе вооруженнаго стэкомъ хулигана на прохожаго, миролюбиво настроеннаго.
Буфетчица отмѣчала долги по книгѣ за кліентами, фамиліи которыхъ неизвѣстны, такъ: «Старательный» (англичанинъ, старательно танцующій), «Подбородокъ», «Чичиковъ» и т. д.
Таперомъ въ клубѣ служилъ видный юрисконсультъ петербургскаго министерства. Піанистъ и скрипачъ. Приступая къ фоксъ-тротту, мнѣ сообщили, что онъ его передѣлалъ изъ «Прелюдіи» Рахманинова.
Перетряхнуло свѣтъ. Наверху чья-то брошенная жена проводила время за піанино съ «торговымъ» большевикомъ, а внизу «рояль скотчъ грей» (шотландскіе стрѣлки короля) танцевали съ эмансипированными турчанками и тургеневскими дѣвами фоксъ-троттъ, перелицованный изъ «Прелюдіи» Рахманинова дѣйствительнымъ статскимъ совѣтникомъ.
Къ послѣднимъ днямъ пребыванія въ Модѣ относится эпизодъ, такъ и оставшійся неразъясненнымъ.
Я черезъ день, два ѣздилъ въ Константинополь; иногда меня экстренно вызывалъ Врангель, либо въ посольство, либо на «Лукуллъ». Всѣ «армейскія» учрежденія готовились къ отъѣзду, а нѣкоторыя постепенно ликвидировались — тѣ, которыя за недостаткомъ средствъ для арміи представилось непосильнымъ содержать. Подлежало упраздненію и бюро печати. Пока оно съ площади Туннеля переѣхало въ «Драгоманатъ» при посольскомъ дворѣ, въ мрачное облѣзлое зданіе, спрятавшееся въ оврагѣ посольской усадьбы.
Шелъ сентябрь мѣсяцъ. Мои обязанности начальника бюро печати подходили къ концу. Кончались и «Зарницы». Я началъ хлопоты о визѣ въ Софію, откуда собирался проѣхать въ Берлинъ.
Въ одинъ изъ моихъ пріѣздовъ въ «Драгоманатъ» пришла молодая шатенка, одѣтая просто, но «дорого», съ безразлично-одинаковой улыбкой, скорѣе некрасивая, но интересная, намазанная сверхъ законныхъ мѣръ, сквозь которые пробивался естественный цвѣтъ лица. Она имѣла манеры приличныя, только изобличавшія нервозное рѣзкое движеніе и тонкій уголокъ большого рта. Она пришла «наниматься», какъ она выразилась, и просила мѣста переписчицы. Такія просительницы въ бюро являлись постоянно. Я объяснилъ, что бюро черезъ мѣсяцъ закрывается. Это ее ничуть не удивило; она будто бы и сама знала, что мы скоро закроемся.
Спросила, нѣтъ ли у меня папиросъ. У меня ихъ не было. Стала рыться въ своемъ огромномъ дамскомъ мѣшкѣ, разгребая который, случайно вынула маленькій браунингъ, никелевый, съ перламутровой ручкой. Положила даже мнѣ его на столъ. Я спросилъ, умѣетъ ли она съ браунингомъ обращаться. Она небрежно отвѣтила: «Конечно».
Изъ ея разговора я понялъ, что она была сестрой милосердія на французскомъ фронтѣ и что ея имя и отчество — «Викторія Андреевна». Ея отецъ — бельгіецъ, директоръ фабрики, мать — полька, училась и росла въ Одессѣ.
Вдругъ она, въ упоръ, собравшись съ духомъ и сдѣлавъ дѣловитое лицо, меня спросила:
— Вы не поѣхали бы въ Россію?
Я оторопѣлъ — этотъ вопросъ былъ неожиданъ. И еще не сообразилъ, что отвѣтить, какъ моя собесѣдница продолжала:
— Это будетъ для васъ совсѣмъ безопасно, будьте увѣрены: вы получите полныя гарантіи.
Вступленіе было настолько стремительнымъ и, какъ мнѣ показалось тогда, нелѣпымъ, что я не разсердился, а засмѣялся, замахавъ на нее руками.
Изъ дальнѣйшаго разговора я понялъ, что она посредница и что со мной хочетъ повидаться «важное лицо», пріѣхавшее изъ совѣтской Россіи.
Два мѣсяца передъ тѣмъ происходила крупная ликвидація англичанами совѣтскихъ организацій въ Константинополѣ («Возрожденіе», 6 апрѣля 1932 г.).
Я понялъ, что предложеніе поѣздки въ Россію скрываетъ другую цѣль — вѣроятно, дабы имѣть предлогъ свести меня съ «лицомъ», пріѣхавшимъ изъ совѣтской Россіи. «Лицо» скрывалось не въ Константинополѣ, а гдѣ-то на Босфорѣ.
Въ ту минуту меня вызвали въ посольство къ Врангелю, и бесѣда прекратилась. Разговоръ меня заинтересовалъ; собесѣдница казалась мнѣ какой-то «смѣшной провокаторшей» съ душой нараспашку. Могла сообщить много любопытнаго.
Не имѣя возможности продолжать разговора, я рѣшилъ дальше разговаривать во всякомъ случаѣ не въ Драгоманатѣ, кишѣвшемъ народомъ и напоминающимъ базаръ.
— Вотъ вамъ мой дачный адресъ.
На листкѣ блокнота, не имѣющемъ штампа бюро печати, я написалъ свой адресъ въ Модѣ и передалъ дамѣ.
Мы условились, что для дальнѣйшихъ переговоровъ она явится ко мнѣ въ Моду на другой день вечеромъ, а можетъ быть, пріѣдетъ туда даже съ «лицомъ».
***
Ни она, ни «лицо» на слѣдующій день ко мнѣ въ Моду не пріѣхали. Я прождалъ ихъ напрасно цѣлый вечеръ и утромъ отправился въ Константинополь.
Немедленно по моемъ прибытіи въ Драгоманатъ ко мнѣ пришелъ офицеръ англійской контръ-развѣдки и предъявилъ мнѣ вырванный изъ блокнота листокъ съ моей фамиліей и адресомъ, написанными по-французски. Это былъ листокъ, переданный мною незнакомой посѣтительницѣ.
Я разсказалъ офицеру о томъ, что произошло третьяго дня. Отъ него я узналъ, что мой листокъ съ адресомъ найденъ у пріѣхавшаго изъ Россіи большевика, наканунѣ арестованнаго въ Бейкосѣ или въ Бебекѣ. Къ большевику привлекло вниманіе самоубійство бывшей при немъ молодой женщины, застрѣлившейся въ номерѣ гостиницы.
Подробностей, именъ я не могъ добиться отъ англичанина. Одновременно стало извѣстно, что въ Константинополѣ раскрытъ «турецкій заговоръ».
Междусоюзное командованіе въ лицѣ генерала Гаррингтона объявило во всеобщее свѣдѣніе, что заговоръ имѣлъ цѣлью: 1) вызвать въ Константинополѣ возстаніе мѣстнаго населенія; 2) захватить турецкіе военные запасы; 3) взбунтовать англійскія войска и 4) произвести убійства нѣкоторыхъ союзныхъ офицеровъ, занимающихъ важнѣйшіе посты.
Турецкой полиціей было выдано англійскимъ военнымъ властямъ двѣнадцать никому неизвѣстныхъ турокъ. Двое турокъ повѣсились. «Турецкій» заговоръ, при крайней вообще пассивности туземцевъ, не внушалъ довѣрія. Повидимому, тутъ опять работали большевицкіе агенты, располагавшіе секретной базой въ Анатоліи. Имѣлось въ виду провозглашеніе совѣтскаго строя въ Константинополѣ, гдѣ былъ арестованъ командированный изъ Россіи для организаціи вооруженныхъ силъ коммунистовъ помощникъ командующаго ХІ-й совѣтской арміей Головановъ. Но, повидимому, это было не то «важное лицо», съ которымъ хотѣла меня свести Викторія Андреевна. Кто это былъ — осталось неизвѣстнымъ. Я не рѣшился бы также утверждать, что покончившая съ собой женщина была Викторіей Андреевной. Но вполнѣ возможно, что покончила съ собой именно она. Я ее больше не видѣлъ.
Для чего «лицо» добивалось свиданія со мной, — не знаю, но теперь думаю, что большевики могли быть не прочь какъ-нибудь запутать начальника бюро печати Врангеля въ «турецкій заговоръ», натравивъ англичанъ на русское командованіе «подъ занавѣсъ».
***
24 сентября я переѣхалъ въ городъ, снявъ комнату въ Бояджиоглу (Шишли), такъ какъ Мусины-Пушкины тоже собирались уѣзжать и временно переселились въ посольство. Кончились наши «вечера на хуторѣ близъ Панкальди».
14 октября я завтракалъ на «Лукуллѣ» и прощался съ Врангелемъ, о чемъ разсказано въ «Возрожденіи» 17 октября 1931 года.
15 октября… Отъѣздъ. Разсыльный Бекиръ доставилъ вещи на вокзалъ. Проводить пріѣхало нѣсколько друзей. Служащій бюро привезъ послѣднюю почту. Каллиниковъ же находился уже въ Софіи.
Послѣдніе бакшиши, расточаемые фескамъ, оказывавшимъ неизвѣстныя услуги.
На двѣ трети пустой поѣздъ тронулся въ полдень. Волнистая голая мѣстность, съ рѣдкими стадами овецъ. Станціи въ Турціи — одинокіе, безлюдные, заколоченные блокгаузы — неизвѣстно, гдѣ паровозъ беретъ воду. Въ двухъ часахъ ѣзды — послѣдній турецкій досмотръ.
……………………………
Кстати о гибели «Лукулла», протараненнаго 15 октября 1921 г. на Босфорѣ итальянскимъ пароходомъ «Адрія» въ такомъ мѣстѣ, гдѣ «Адріи» не полагалось совсѣмъ проходить. Имѣлись основанія предполагать, что это сдѣлано умышленно и на пользу большевиковъ. Только они одни были заинтересованы въ несчастьѣ съ Врангелемъ, который въ моментъ потопленія яхты, благодаря лишь счастливой случайности, на ней не оказался.
Но все исчерпывалось по вопросу о прикосновенности большевиковъ къ потопленію «Лукулла» лишь предположеніями до послѣдняго времени.
Надъ такими дѣлами, однако, витаетъ фатумъ; вдругъ, откуда ни возьмись, пронесутся Ивиковы журавли, небесные обличители.
И вотъ, уже здѣсь, въ Парижѣ, когда по случаю десятилѣтія крушенія упомянули яхту главнокомандующаго, шалость рока, точно набѣжавшая волна, прибила что-то, обломокъ чужого воспоминанія, улику противъ «совѣтчиковъ».
Одинъ мой собратъ по перу, человѣкъ очень извѣстный, серьезный, не бросающій на вѣтеръ словъ, умѣющій и говорить, и внимательно слушать, — назовемъ его Ф., — прочиталъ мой очеркъ «Гибель „Лукулла“» и поспѣшилъ меня освѣдомить. Вотъ, вкратцѣ, то, что онъ разсказалъ:
Ф. въ 1922 г. жилъ въ Берлинѣ. Въ литературныхъ кружкахъ Берлина онъ встрѣчался съ дамой Клеопой Феррари, 22—23 лѣтъ, поэтессой. Феррари еще носила фамилію Голубевой. Маленькая брюнетка, не то еврейскаго, не то итальянскаго типа, правильныя черты лица, хорошенькая. Всегда одѣта была въ черное.
Портретъ этотъ подходилъ бы ко многимъ женщинамъ, хорошенькимъ брюнеткамъ. Но у Клеопы Феррари была одна характерная примѣта: у ней недоставало одного пальца. Всѣ пальцы сверкали великолѣпнымъ маникюромъ. Только ихъ было — девять.
Съ ноября 1922 года Ф. жилъ въ Сааровѣ подъ Берлиномъ. Тамъ же въ санаторіи отдыхалъ Максимъ Горькій, находившійся въ ту пору въ полномъ отчужденіи отъ большевиковъ.
Однажды Горькій сказалъ Ф-у про Клеопу Феррари:
— Вы съ ней поосторожнѣе. Она на большевиковъ работаетъ. Служила у нихъ въ контръ-развѣдкѣ. Темная птица. Она въ Константинополѣ протаранила бѣлогвардѣйскую яхту.
Ф., стоявшій тогда вдалекѣ отъ бѣлыхъ фронтовъ, ничего не зналъ и не слыхалъ про катастрофу «Лукулла». Только прочитавъ мой фельетонъ, онъ невольно и вполнѣ естественно связалъ это происшествіе съ тѣмъ, что слышалъ въ Таировѣ отъ Горькаго. По словамъ Ф-а, Клеопа Феррари, видимо, варившаяся на самой глубинѣ котла гражданской борьбы, поздней осенью 1923 года, когда готовившееся подъ сѣнью инфляціонныхъ тревогъ коммунистическое выступленіе въ Берлинѣ сорвалось, уѣхала обратно въ совѣтскую Россію, съ заѣздомъ предварительно въ Италію.
Имѣются указанія, что въ прошломъ году Клеопа Феррари была въ Парижѣ. На французскомъ языкѣ вышелъ романъ, посвященный ея приключеніямъ, изъ-подъ пера русско-французскаго автора.
Слова Горькаго я счелъ долгомъ закрѣпить здѣсь для исторіи, куда отошелъ и Врангель, и данный ему большевиками подъ итальянскимъ флагомъ морской бой, которымъ, какъ оказывается, управляла совѣтская футуристка съ девятью пальцами.
Николай Чебышёвъ.
Возрожденіе, № 2610, 25 іюля 1932.
Просмотров: 2