Л. Любимовъ. На рубежѣ новой Европы. IV. Польскія впечатлѣнія

Случай съ рамкой. — Нѣкоторыя данныя и нѣкоторыя причины. — Чай у министра торговли. — «Поѣзжайте въ Краковъ». — Передъ польскимъ пейзажемъ.

Старый знакомый-полякъ мнѣ разсказываетъ:

— Современная Польша напоминаетъ Францію временъ дѣла Дрейфуса.

У меня фотографія Пилсудскаго съ автографомъ. Понесъ исправить рамку. Рамочникъ взглянулъ на фотографію и говоритъ:

— Этой вещи я и касаться не хочу.

Пошелъ къ другому. Тотъ:

— Какая честь! Святыня! Ужъ вы меня извините, а денегъ за работу я ни за что не возьму.


Уяздовскія аллеи — дворцы въ зелени и съ колоннами и статуями богинь у фонтановъ. «Ритцъ» — одинъ изъ самыхъ элегантныхъ дансинговъ въ Варшавѣ. Нужно хоть вечеръ просидѣть вь зтомъ дансингѣ, чтобы понять современную Польшу. Какая тоска! Вотъ танцуютъ двѣ пары — а это разгаръ. За сосѣднимъ столомъ три поляка, по виду помѣщики, молча пьютъ водку. Рѣдко какая дама въ вечернемъ платьѣ.

И это та самая Варшава — «маленькій Парижъ»!

Нѣтъ, не та самая. Всѣ дворцы по Уяздовскимъ аллеямъ, по Новому Свѣту и Краковскому предмѣстью сданы посольствамъ, торговымъ домамъ.

Былъ еще одинъ дворецъ, графини Елены Потоцкой — тамъ собиралось все, что осталось отъ свѣтской Варшавы — но и онъ уже сданъ американцамъ. Помѣщики чуть ли не круглый годъ сидятъ по имѣніямъ, нѣтъ денегь ни у кого.


Нѣкоторыя данныя:

Въ городахъ хлѣбъ продается чуть ли не за ту же цѣну, что въ деревняхъ.

Процентъ опротестованныхъ векселей повысился за май съ 15 до 18.

Торговые векселя сплошь и рядомъ выписываются на суммы въ 30, 50 злотыхъ (100 франковъ — 35 злотыхъ).

Въ маленькихъ городахъ часто нужно потратить нѣсколько часовъ на размѣнъ ассигнаціи въ 100 злотыхъ.

Нѣкоторыя причины:

Денежныхъ знаковъ выпущено на сумму меньшую суммы бюджета. — Заколдованный кругъ. — Увеличеніе выпуска денежныхъ знаковъ вызоветъ неизбѣжно инфляцію, а въ противномъ случаѣ — инфляція вексельная.

Польскія фабрики и заводы работали прежде не только на Польшу, но и на Россію, Австрію и Германію, — теперь границы и пошлины. Бюджетъ на 1930 — 1931 годъ достигаетъ двухъ милліардовъ 940 милл. 900 тыс. злотыхъ, изъ нихъ 827 милл. — т. е. почти треть, падаетъ на армію, причемъ фактически на армію тратится еще больше. Но упрекать въ этомъ правительство не решается серьезно и оппозиція. Очертанія польскихъ границъ, взаимоотношенія Польши со своими сосѣдями говорятъ за себя.

Коренныя причины — міровой кризисъ и отсутствіе крупнаго долгосрочнаго кредита изъ-заграницы.

Если вы спросите оппозиціонера, почему нѣтъ кредита? — онъ отвѣтитъ — иностранцы не довѣряютъ ненормальному, «полковничьему» правленію.

А пилсудчикъ скажеть — общія условія страны… но кредитъ будетъ.

Отрадная вѣсть передъ самымъ моимъ отъѣздомь изъ Польши — наконецъ-то хлѣбъ въ Варшавѣ немного вздорожалъ!

Въ общемъ же жизнь въ Польшѣ незначительно дороже, чѣмъ во Франціи.

Результаты кризиса:

Чудовищные налоги, полное отсутствіе денегъ, маразмъ въ дѣлахъ, апатія, а надо всѣмъ — «полковничья» диктатура, съ которой не хватаетъ ни силъ, ни темперамента по-настоящему бороться.


Чего только не дѣлаютъ поляки, чтобы добиться кредита, наладить, развить торговлю съ заграницей!

Маленькій примѣръ. Чай у министра торговли и промышленности Квятковскаго для иностранныхъ журналистовъ.

Насъ болѣе ста человѣкъ. Министръ подходить кь каждому. И передъ нимъ каждый становится чуть ли не «смирно» — іерархія, дисциплина вошли вь польскую жизнь, нигдѣ на Западѣ вы не встретите такой почтительности къ власти и въ то же время такой внѣшней любезности со стороны власти.

Министръ говоритъ о вывозѣ свиней, птицы, яицъ — вь этой области дѣло обстоитъ наиболѣе благополучно.

Передъ уходомь каждому изъ насъ преподносятъ книгу — великолепное, съ безчисленными иллюстраціями, объемистое изданіе на лучшей бумагѣ «Польское море»: — Гдыня, перспектиыы торговли изъ прорубленнаго польскими топорами «окна» на міровые рынки.


Я сижу на террасѣ дворца предсѣдателя совѣта министровъ. Отлогій паркъ, клумбы за клумбами и высокія деревья. Со мною одинъ изъ «полковниковъ», близкихъ къ Славеку. Здѣсь бесѣда съ пилсудчикомъ доставляетъ мнѣ особое ощущеніе. Съ этимъ дворцомъ, съ этой террасой связаны у меня воспоминанія почти еще дѣтскихъ лѣтъ. Здѣсь жили мы въ 1914 — 1915 гг., когда отецъ мой быль помощникомъ генералъ-губернатора.

Все тѣ же задаю я вопросы.

— Но что же дальше? Вѣдь не можетъ вѣчно такъ продолжаться? Или снова, когда наступитъ бюджетная сессія, маршалъ поставить Бартеля во главѣ правленія, а послѣ сессіи замѣнитъ его Славекомъ или Свитальскимъ?

— Да нѣтъ же, выходъ будетъ найденъ. Но посудите сами — мы тщательно изслѣдовали, чѣмъ намѣревался заниматься сеймъ и увидѣли — ничѣмъ реальнымъ, государственнымъ, а лишь интригами и антиправительственной борьбой. На что нуженъ такой сеймъ!

— Все болѣе слышно о готовящемся переворотѣ, — говорю я. — Быть можетъ, правильно указываютъ, что сейчасъ психологическій моментъ, что дѣлать то шагъ впередъ, то шагъ назадъ уже слишкомъ опасно. Васъ упрекаютъ въ томъ, что вы не объявите какой-то новой, эффектной программы. Вѣдь полуфашистскіе проекты новой конституціи, попытки создать національные, полуфашистскіе по духу, союзы молодежи уже не «актуальны», а въ стрѣлковыхъ союзахь обучаютъ всего лишь строю и поклоненію маршалу.

Не подъ вліяніемъ ли воспоминаній, который будитъ во мнѣ эта терраса, я заключаю опасными словами:

— Мнѣ говорили ваши враги, что власть ваша — полицейская, что она не похожа и на русскую генералъ-губернаторскую власть, потому что та была явной и исполняла какія-то опредѣленныя директивы…

Я чувствую, что это сравнение непріятно моему собеседнику и мнѣ вдругъ кажется — не потому ли, что «полковникам» уже часто приходилось слышать его. Но «полковник», сидящій со мною, продолжаетъ любезно улыбаться и говорить:

— Вы все хотите узнать нашу программу. Даю вамъ совѣтъ, изучите раньше программу «Центролѣва», поѣзжайте въ Краковъ, на съѣздъ нашихъ враговъ.

— Но ваша точка зрѣнія?

— Увѣряю васъ: лучшее, что я могу вамъ посовѣтовать — поѣзжайте въ Краковъ…

Въ поѣздѣ. Прекрасные вагоны. Самые лучшіе поѣзда идутъ по линіи Варшава — Краковъ.

Рядомъ со мною сенаторъ Андрей Стругъ — соціалистъ, блестящій, острый писатель, одинъ изъ наиболѣе прославленныхъ въ современной Польшѣ. Разговариваемъ.

— Хорошо, — говорить онъ, — что иностранные журналисты будутъ завтра въ Краковѣ. Вы услышите нашихъ крестьянъ, кричащихъ — «долой Пилсудскаго!»

Сенаторъ Стругъ быль нѣкогда близокъ къ Пилсудскому, близокъ ко всѣмъ, кто нынѣ занимаетъ первые посты въ государствѣ. У нихъ общее прошлое — говорить онъ о маршалѣ и его сподвижникахъ безъ злобы, а съ грустью, едва проскальзывающей.

Красивый выразительный профиль Андрея Струга, съ рѣзкимъ подбородкомъ, сѣдые, густые еще волосы, одухотворенные глаза — на фонѣ быстро бѣгущихъ деревьевъ и телеграфныхъ столбовъ… Гладкій, однообразный пейзажъ между Варшавой и Краковымъ. Лѣсъ, поля, да Богородица или Распятіе на перекресткахь дорогъ.

— Какіе просторы!

Мой собесѣдникъ встрепенулся.

— Да, хорошо, однообразно, но хорошо такъ и у васъ въ Россіи. Какъ прекрасны и воздухъ и воды и лѣсъ на самомъ сѣверѣ, у Архангельска!

— Вы и тамъ были?

— Да, сослали меня…

И снова невольно заговариваетъ о политикѣ.

— Диктатура кончится, — слышу я. — Всѣ, кто ѣдутъ съ нами, можетъ быть, не отдаютъ себѣ отчета ни какъ, ни когда, но увѣрены, что близокъ конецъ.

Вы знаете, вѣдь самое ужасное въ нашемъ положеніи это вѣчная неизвѣстность о завтрашнему днѣ, а въ неизвѣстности вотъ уже пятый годъ держитъ насъ диктатура. Кто же это выдержитъ! Нервовъ не хватитъ, задыхаешься. Грустно объ этомъ говорить…

Въ этомъ поѣздѣ — радіо, — у каждаго сидѣнья трубка. Теперь «часъ Кепуры». Ночь, мы подъѣзжаемъ къ Кракову подъ звуки чудеснаго голоса знаменитаго польскаго пѣвца. Уже поѣздъ остановился, уже вбѣжали носильщики, а мы еще не сняли трубокъ съ головы и на перронѣ все еще звучитъ въ ушахъ арія изъ «Тоски».

(Продолженіе слѣдуетъ.)

Л. Любимовъ
Возрожденіе, №1884, 30 іюля 1930.

Просмотров: 3

Запись опубликована в рубрике Пресса Бѣлой Эмиграціи с метками , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.