Истоки религии

Что такое «личность»? Пол? Ум? Чувства? По обычному представлению—разум. Борьбу с разумом понимают, как борьбу с собой. Но вернее было бы сказать, что личность—не пол, не чувство, не ум, но внутренний порядок, для которого все способности—только слуги, орудия, строительный материал. Всем перечисленным он пользуется на свое усмотрение; владеет, а не одержим. Этот порядок человеку дороже всего остального в нем, его он хранит и защищает от покушений. Одна из опор этого внутреннего порядка—религия, но не в обычном смысле этого слова.

Обычно под религией понимают добровольное подчинение личности чему-то внешнему («иго Мое благо и бремя Мое легко»). Европеец не умеет отделить религию от идеи личного Бога, от Церкви. Однако религия не имеет непосредственной связи с верой в личного Бога и чудесное; желая понять ее, начинать надо не с церковного христианства.

Что такое религия в самом общем смысле?— Переживание собственной ценности, укорененности в мире. Ее противоположность—чувство отрыва и уединения, собственной случайности.

У истоков религии два переживания, внутренно не связанные. Одно личное, а второе, так сказать, по доверенности, зато оно и доступнее. Первое религиозное чувство—ощущение собственной вечности; чувство внутренней полноты, граничащее с уверенностью в своем бессмертии[1]. Второе—чувство причастности к чему-то большему, чем личность; к некоей внешней по отношению к личности правде; переживание первичной Ценности, от которой заимствуют свет все остальные.

Эта первичная  истина не обязана быть «потусторонней». Ее находят и по «эту» сторону. Ум верит, что может приобщиться к этой истине, должен хранить ее и нести «до края земли»; верит, что эта истина дает спасение. Формы этого спасения могут различаться: от жизни вечной до интеллектуального самоуважения или отменного здоровья до конца жизни.

На деле, полоса религиозных переживаний широка: от полноты внутреннего бытия—до желания приобщиться к этому бытию; до страха так и остаться ненужным и уединенным… Здесь связь религии и культуры. Культура—всегда укорененность, обладание почвой; религия—самый глубокий корень. Обделенность полнотой жизни, страх оказаться случайным, а не необходимым—может привести как к яростному атеизму, так и к вере в обряд, смотря что возобладает. Обрядоверы и атеисты выпекаются из одного теста.  При любом исходе, чувство выпадения из общего замысла о мире, оставленности, и в то же время негасимое желание приобщиться и служить истине—заставляют человека всякое здание перестраивать в храм.

(Кстати замечу: религия, самостояние личности, на ее путях достигаемое—внутренние потребности человека, но это не делает их достоянием чистой психологии. Любовь, скажем—тоже глубинная человеческая потребность, но утоляемая в общении с живой, независимой личностью.)

Даже материализм не исключает религиозных переживаний своего рода (связанных не с внутренней полнотой, но с приобщением к некоей внешней истине). «И в  науке,  и в  революции  есть  какой-то  „суррогат  религии“, — читаем у Розанова. — Есть  прозелитизм,  есть  фанатизм.  Уже  есть  бездна  мучеников  и героев… Видно,  что  каждая  из  этих  областей,  или,  точнее,  каждый  из  этих  методов  (ибо  и  религия,  и  наука  суть  более  методы,  чем  области)  может  совершенно  насытить  и  удовлетворить  человека,  взять  всю  его  жизнь,  всю  его душу.  И  в равной  мере  одушевить  и двинуть».

Розанов прав. Причастность к правде или хотя бы множеству, обладающему правдой—острая и сильная человеческая потребность, особенно если это множество гонимое или считающее себя гонимым. Изгнанные за правду блаженны, даже если их никто не гонит. Такова психология русской интеллигенции—вплоть до нынешнего последнего ее остатка. Чем святее множество,  к которому приобщилась личность, тем меньше ее потребность в рассуждении.

Абсолютные ценности нуждаются в абсолютном доверии. Здесь корень научного и политического догматизма (по внешности внерелигиозного, тем более, что самые ярые догматики в науке или политике, как правило—враги религии во всех ее видах). Яростная, кипящая ненависть направляется на  «неправильно мыслящих», т. к. они угрожают основам личной самооценки. Так апостолы «толерантности» нападают на инакомыслящих—назло своей вере, но в согласии с сердцем.

Впрочем, дать личности основу, внутренний порядок—способны обе разновидности религиозного чувства. Где нет ни той, ни другой—там слабость, беспочвенность, неукорененность в бытии, отчаяние и чувство своей случайности.  Однако плоды их разные. Полученное «по доверию» и теряется вместе с доверием. Тот внутренний порядок, который основан на незаемных, в самом человеке найденных ценностях—богаче, устойчивее, плодотворней.

[1] «Не там и не тогда, — говорит об этом чувстве Набоков, — не в этих косматых  снах,  дается  смертному редкий  случай  заглянуть за свои пределы, а дается этот случай нам наяву, когда мы в полном блеске сознания, в минуты радости, силы и удачи — на мачте, на перевале, за рабочим  столом…  И хоть  мало  различаешь  во  мгле,  все же блаженно верится, что смотришь туда, куда нужно».

Просмотров: 4

Запись опубликована в рубрике Время сумерек. Очерки (2019) с метками , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.