Н. Ульянов. Кладбище погубленных имен

Печатается по авторской орѳографіи.

Со времен написанія статьи кое-что измѣнилось, вернулся Петербург, вернулась часть московских улиц, однако возвращеніе было непослѣдовательным и произвольным. На мѣстѣ Калининград; на мѣстѣ фантастическій «Тольятти» — неизвѣстно за что перештемпелеванный в 1960-е Ставрополь-на-Волгѣ. И выросли поколѣнія, котором, в общем, все равно; болѣе того: совѣтское даже привычнѣе.

Кладбище погубленных имен

Русская революция отличается от революций других стран невиданным количеством переименований и подмен. Мало того, что самое имя России упразднено и заменено техническим буквенным обозначением, но вся огромная страна превращена, по выражению поэта Д. Кленовского, в «кладбище погубленных имен».

Сотни, тысячи городов, местечек, улиц лишены своих названий, полученных при рождении, и заменены новыми.

Иначе как национальным бедствием это не назовешь.

В воспоминаниях малоизвестного литератора прошлого века рассказывается, как И. С. Тургенев обедал однажды в чопорном английском клубе. Официант, подавая на стол, беспрерывно сыпал чужеземными названиями блюд и специй. Тургенев мрачно слушал и вдруг начал выкрикивать: «Каша! Телега! Кобыла! Лопата! Каша! Каша!» На недоуменные взгляды ответил: «Не могу! Должен хоть немного разрядить атмосферу простыми русскими словами».

Похоже это на анекдот, но выраженное в нем чувство характерно. Сейчас, когда русский язык в СССР переживает катастрофу и растет страх за его судьбу, уместно привести рассказанный случай. Мы никогда не чуждались иностранных слов и наименований, но знали: зачем «фрижидер», если есть «холодильник»? Зачем «безмент», если есть «подвал»?

Это наше несчастье, что Ломоносовы и Карамзины не стоят ныне у кормила русского языка. Сейчас уже не помнят, что, заменив французское слово «вояж» «путешествием», Карамзин отверг в то же время доморощенную «лицедейку» ради чужеземной «актрисы»; он не пустил в русский язык «мокроступы», узаконив западные «калоши». Не то важно, чтобы сочинить отечественное слово в противовес иностранному, а чтобы оно украшало, а не безобразило язык и чтобы оно хорошо в нем «укладывалось». Сколько чужих слов сделалось нам родными до того, что мы от них ни за что не откажемся! И от скольких отечественных «наплевизмов», «психушек», «авосек», «забегаловок» с удовольствием бы отказались. Карамзин хорошо сказал: «У языка есть хранитель надежный и верный, это его же собственный дух или гений». То же с названиями и переименованиями. Только в бычьих мозгах способна была зародиться идея переименования десятков, сотен старинных городов и улиц и только чужое, не русское, сердце способно примириться с этим.

В топонимике отражена душа народа. Переименования означают не что иное, как поход против этой души, ее искоренение.

С каждым изменением названия
Что-то милое идет на слом.
Город Пушкин у меня в сознании
Царским не становится Селом.

Петроград с его тяжелой тризною
Петербургу нашему не брат.
И уже совсем зловещим призраком
Нынешний маячит Ленинград.

Не говорим уже о несоблюдении элементарного культурного такта при переименовании чужих городов. Можно гордиться взятием Кенигсберга, но переименование города Канта и присвоение ему имени хитрого тверского мужичка, вся заслуга которого в том, что он усердно холопствовал перед Сталиным, — не может не коробить каждого интеллигентного человека.

Переименования — это род насилия.

Больше ста лет говорили «Тифлис», и вдруг это слово стало запретным. Надо говорить «Тбилиси». С полногласием русского языка оно находится в резком противоречии: нам его попросту трудно выговаривать. После двухсот лет «Выборга» нас заставили говорить «Виппури». Сейчас, кажется, «Выборг» восстановлен в правах, но одно время его надо было именовать по-фински. К этой же категории неудобопроизносимых относятся — Давгаупилас (Двинск), Липпау (Либава), Вильнюс, Каунас. Большинство этих названий — не под силу русскому человеку. На Давгаупиласе просто язык сломаешь. Вильну, столицу древнего Литовско-Русского государства, мы шестьсот лет так называли. Во всех летописях, во всех государственно-политических актах она — Вильна, а вот теперь нас терзают «Вильнюсом». В конце концов «Вильнюс» не трудно произнести; не трудно произнести Батуми, Сухуми, Хельсинки, но называя их так, не можем отделаться от чувства неловкости, как будто говорим не на своем языке. Батум, Сухум, Гельсингфорс — запечатлены в нашем сознании и всякое их коверканье воспринимается как повреждение самого сознания. Попробуйте «Рим» заменить словом «Рома» (его истинным именем) — и вечный город погибнет для нас. Все величественное, звучное, весь аромат истории соединен для нас, русских, с «Римом». Никогда мы и «Флоренцию» не променяем на «Фиренцу» или «Париж» на «Пари», хотя их так называют сами итальянцы и французы.

Мы ведь не возмущаемся, когда немцы вместо «Псков» говорят «Плескау», вместо Москвы — «Москау». Итальянцы точно так же ни разу не предъявили полякам ноты протеста за то, что те их страну именуют «Влох». Мы тоже целый народ называем «немцами», невзирая ни на какие «дойчи». Но ведь не было случая, чтобы на это обижались. Даже имена чужестранцев произносятся в каждой стране по-своему. У нас никто не скажет «Оскар Вайлд», но непременно «Уайльд». Американского поэта пытались называть Вайтом Вайтманом и Волтом Волтманом, но это не пошло. В России с самого начала утвердился Уот Уитмен и стал «нашим». Произошло это без регламентации сверху. Сам «гений» русского языка подсказал. Ныне в языке орудует не гений, а злой дух — антикультурный дух «наплевизма». Ему Литва ли, Русь ли, что гудок, что гусли — все равно.

В своей «топонимической» политике советская власть ничего не хочет знать, кроме пресловутого «разрешения национального вопроса». Существует убеждение, что если заставить русских называть Двинск Давгаупиласом, то латышские сердца навеки привяжутся к Кремлю. Ни шестьдесят лет пребывания у власти, ни опыт второй мировой войны, ни элементарное знание истории не открыли кремлевским мудрецам нелепости их национальной политики.

Конечно, русский человек так хорошо вымуштрован и приучен к безоговорочному выполнению «директив», что его можно заставить говорить по-каракалпакски.

Но есть предел выносливости даже для металлов. Если перед гитлеровским нашествием сам «великий», «гениальный» понял, что только национальная война спасет его державу, что русская национальность единственная, на которую можно делать ставку, и если он по окончании войны особую благодарность выражал русскому народу, то роль этого народа не скрыта от правительственных умов. Но «умы» могут просчитаться, полагая, что и в последующих войнах их вывезет тот же конек. Ежедневное вытравливание, ежедневное умерщвление национальной души может привести к тому, что народу и впрямь станет все равно «что гудок, что гусли».

Н. Ульянов

Просмотров: 2

Запись опубликована в рубрике Круг чтения с метками , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.