Предисловие

Эта книжка написана на тринадцатом году русской «свободы». Почти всё, чего мы ждали от этой свободы, не сбылось; и, напротив, сбылось то, чего мы не чаяли и не хотели. Ложь и искушения современной свободы – среди главных вопросов наших дней.

Что поразительно? Что освободившись от небывалого духовного гнета, т. е. гнета в первую очередь направленного против мысли и слова, мы обнаружили, что дар мысли и слова в условиях «свободы» – второстепенный или даже третьестепенный талант, вроде умения красиво свистать, т. е. настолько же бесполезный и никому не нужный, кроме своего обладателя. Что мысль угнетена, пожалуй, более, чем прежде, причем ее гасители в качестве последнего средства обращаются не к насилию, а к соблазну. Что небывалое разнуздание животного в человеке выдано за его последнее освобождение, и сама возможность жизни духа упраздняется там, где безмысленные удовольствия проповедуются в качестве последней жизненной цели.

В новой русской «свободе» главное слово – безответственность. Особенно это видно по «свободе слова», как ее поняли и воплотили. Всякое ответственное суждение изгоняется – не запрещается, нет, но просто не терпится, т. к. ответственное суждение всегда сопряжено с нравственными оценками – они-то и нетерпимы. От человека мысли требуется полное приятие действительности или молчание. Главная черта этого времени – то, что при всей «свободе» нет свободных, если понимать под этим нравственную независимость и самообладание. Личность удивительно умалилась и более, чем прежде, находится под, если так можно сказать, безнравственным гнетом. Мыслитель здесь совершенно неуместен, так как смысл его деятельности в том, чтобы привести представление общества о своей ценности в согласие с истиной, а истины о себе время знать не хочет. И больше того: правда есть то, что подвергается поношению и осмеянию от современников.

То, о чем написана эта книга, в высшей степени способно вызвать поношение и осмеяние. При написании этих афоризмов меня волновал такой малоинтересный, даже второстепенный и какой-то просто ненужный, с точки зрения человека толпы, вопрос: в чем истинно человеческое? В том ли, что тянет нас вверх, или в том, что пригнетает книзу? С чем мы больше связаны: с божественным или с животным? При этом сам вопрос о существовании в нас божественного и животного, я думаю, не стоит обсуждения: наличие двух природ в человеке слишком очевидно для внимательного наблюдателя. Вопрос лишь в том, какую из них считать человеческой по преимуществу. Я отвечаю на этот вопрос религиозно, т. е. совсем не так, как на него принято отвечать теперь. Бог и душа, я думаю, неразрывно связаны. Но в каком отношении находятся Бог как мировая сила и Бог как сияние внутри нас? Что это за сверкающее я мы чувствуем внутри себя? Я сказал о нем: «источник вод, в которых отражается Бог». То ли самородный, то ли отраженный свет божественности поднимается из душевной глубины наверх, к рассудку и воле; большего не скажешь. Эта книга как раз о божественном в человеке.

В самих себе мы встречаем жажду света, и только немногие больные, уродливые души находят в себе стремление к мраку. Это многозначительно. Однако мир чрезвычайно непрозрачен, и мы не только не видим источника света, но и наш внутренний свет почти не прорывается на поверхность, так что мы ходим во тьме… Мы заключены в твердый материальный мир, но сами – чтобы понять это, достаточно быть внимательным к своей душе – сами мы совершенно невещественны. Еще одна забытая истина! Забытая до такой степени, что на слова «познай самого себя» мы отвечаем перечнем членов, костей и нервов, исчерпывающим описанием человеческой утробы, в котором, однако, нет главного – нет души. Неверие в человеческую душу свойственно прежде всего тем, кто никогда не испытывал вдохновения, а только изучал его со стороны как любопытный вид безумия. Если бы они знали это чувство удвоения «я», когда сверх привычной личности возникает нечто, требующее брать перо и писать, не зная еще, что напишешь – им было бы труднее замыкаться в своем рассудочно-плоском мировоззрении. Разум, этот гордый и проворный зверек, принимает мало участия в творчестве, однако именно он господствует и принимает поклонение в наше время. Так ли много в этом хорошего, и действительно ли разум правит нашей эпохой, или уже только царствует?

Еще столетие назад только мечтали о наблюдаемом нами обществе материального благоденствия, и вот оно настало. Наблюдая это общество в действии, надо сказать, что европейско-христианские народы променяли содержание жизни на ее формы, и произошло это за исторически недолгие сроки. Если нашим предкам был важен смысл событий, то их потомков занимает исключительно внешняя сторона, пестрая шумиха фактов, при общем нежелании утруждать себя мыслями об их значении. Даже более – распространился успокоительный взгляд на вещи, согласно которому никаких «значений» и нет, всё это условности, выдумки, а «настоящая» жизнь состоит именно в бескачественных (спасибо Л. Шестову за верное слово) фактах. Мы обладали сокровищем, в котором не видели значения и цены – и вот, его потеряли.

Теперь нам снова надо учиться мыслить, т. е., в первую очередь отказаться от беспристрастных суждений о безразличных вещах – главной черты господствующего «научного мировоззрения». Сразу оговорюсь. «Наукой» я называю именно то, что в наши дни называют этим словом. Здесь и везде, говоря «наука», я имею в виду мощное и господствующее движение наших дней, своего рода светскую Церковь, а не познание как таковое. С тем же успехом я мог бы говорить «полунаука». Достоевский в «Бесах» говорит: «Никогда разум не в силах был определить зло и добро или даже отделить зло от добра, хотя приблизительно; напротив, всегда позорно и жалко смешивал; наука же давала разрешения кулачные. В особенности этим отличалась полунаука, самый страшный бич человечества, хуже мора, голода и войны, неизвестный до нынешнего [XIX] столетия. Полунаука – это деспот, каких еще не приходило до сих пор никогда. Деспот, имеющий своих жрецов и рабов, деспот, перед которым все преклонились с любовью и с суеверием, до сих пор немыслимым, пред которым трепещет даже сама наука и постыдно потакает ему».

По отношению к своим книгам можно быть либо родителем, либо сочинителем. Книги первого рода вырастают из жизни создателей и при благоприятных условиях живут долго. Второй род произведений бывает полезен или занимателен, но, не имея корней в жизни писателя, скоро увядает. Я верю в ценность тех книг, о которых можно сказать, что они – дети жизни своих творцов. Век сей, однако, не верит ни в Творца, ни в творцов, но только в мастера и воина, в орудия и силу. Не надеюсь на его одобрение, но напомню слова, сказанные в более благоприятную для творчества эпоху: «писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным».

Просмотров: 18